Ночь охоты на гончих

Он обвивает пальцами твое запястье и устраивает твою руку на своей талии, улыбается во весь рот, его челка распадается посерединке – идеальное место для поцелуя, что ты и делаешь, когда он прислоняется спиной к стене. Ты льнешь к нему, пряча его в прохладной тени, прохладнее той, которая вас обоих уже укрывает. Ты шепчешь ему на ухо обещания, а он смеется, запрокинув голову назад, красиво обнажая шею. Ты целуешь его в шею, покусываешь мочку уха, ощущая вибрацию его горла своим. Он все так же пахнет сладкой ягодой, опьяняющей, словно теплый кофе и опасной, как порох. Все запахи смешиваются в один, и у тебя голова кружится, реальность уплывает из-под ног. Ты придвигаешься к нему, он прижимается к тебе, а ты давишь в себе всхлип, когда он смотрит тебе в глаза. В такие мгновения не хочется, чтобы он останавливался, но ты знаешь, что иначе никак. И он понимает, он ждет, когда ты выставишь вперед руку и попросишь остановиться. Порой ты и сам уже не понимаешь, почему он все еще пытается, почему каждый раз доводит тебя до грани, словно слепо верит, что однажды ты позволишь пересечь черту между «лучшие друзья» и «будущие враги», между «несостоявшиеся любовники» и «навеки влюблены». И вновь ты давишь всхлип и просишь его остановиться. На его лице проскальзывает тень улыбки, а с твоей холодной кожи исчезают пальцы. Он гладит тебя по щеке, нежно целует и отстраняется. Но ты тянешь его за руку и говоришь, что тебя не будет несколько месяцев, он распахивает глаза, у него сбивается дыхание. Ты облизываешь губы и пытаешься сказать, что будешь по нему скучать, но он первым говорит это и отдергивает руку, и тебе невдомек, почему он так делает. Он говорит, что будет по тебе скучать и не спрашивает, куда или зачем ты уезжаешь, да тебе и не хочется говорить, он просто в упор смотрит и улыбается, как и всегда, впрочем. Ты думаешь, что даже с дулом во рту он будет так же смотреть и улыбаться. *** Ах да, слежка. Слежка… Слежка. Слежка. По идее она не должна вызывать трудности. Ты всю жизнь гордился своим нюхом, тебе не составит труда учуять его на расстоянии двух миль. И ему нравится, что ты можешь выследить его на расстоянии двух миль, а еще ему кажется, что это весело и мило. Однажды он специально наступил в удобрения просто, чтобы проверить, сможешь ты найти его или нет. Разумеется, ты его нашел, а потом устроил взбучку, ведь тебе пришлось отделить его запах от запаха дерьма, но ты не стал говорить ему, что на самом деле у тебя каждая нотка малиново-ежевично-голубично-клубничного запаха содержится в специальном коде, так что тебе хватило одного только вдоха, чтобы найти его. Черт подери, все твои мысли только о нем нем нем. Отец велит следить за кроликом, а ты упускаешь его, потому что его перебивает сильный запах орехов – белка – и напоминает тебе о Сонгю. Ты стреляешь в непомеченную гиену, но пуля не задевает ее, и отец одаривает тебя подзатыльником. Вам нужно отлавливать и доставлять на станцию неодомашненных взрослых, твой отец так деньги зарабатывает, а ты просто лишил его прибыли; ему плевать, что эта взрослая гиена просто пыталась перейти улицу, чтобы оказаться рядом с мальчишкой-кроликом, у которого слишком маленькое лицо и слишком мускулистые руки. Никому не было бы дела, если бы эта самая гиена упала замертво посреди улицы. От осознания этого к горлу подступает дурнота. Ведь это же просто гиена, лишь никчемный ходячий стервятник, не больше; потому что у нее торчащая шерсть, покрытая пятнами, и безобразный смех; потому что питается отбросами и ничего не может дать миру – людям будет совершенно посрать, если умрет гиена. Но только не мальчишке-кролику, думаешь ты, наблюдая, как гиена заключает его в объятья и несколько раз кружит. Они словно чертова влюбленная парочка из той самой детской книжки с картинками, в которую Сонгю тыкал пальцем и смеялся, до темных отметин впиваясь в твои руки. Черт, ты вновь думаешь о нем. И отец догадывается, что ты думаешь о Сонгю. Он смотрит на тебя из-под насупленных бровей. Ты не помнишь, как сел на отсыревший матрац в тесной комнатушке мотеля, за окном которой виднеются железнодорожные пути. Мимо проезжает поезд, заполняя тишину тук-тук, тук-тук. Ты чувствуешь странное желание подойти к окну и крикнуть вслед уходящему поезду. Взгляд отца тоже обращается к окну, и ты смеешься – собачье чутье, верно? Ты первым делаешь это: хватаешься за подоконник, чуть высовываешься и кричишь на проходящий поезд. Поезд расплывшимся пятном проезжает мимо, но ты думаешь, что кто-то из пассажиров точно тебя видел. Проезжает следующий состав, и теперь уже отец держится за подоконник: ты кричишь что есть мочи, а он рычит во все горло. Вы оба громкие, но тук-тук, тук-тук не перекричать. Ты смотришь на отца, он оглядывается, и вы вдвоем одновременно заливаетесь смехом, хватаясь за животы, хлопая по коленям и притопывая ногами. И только сейчас ты не думаешь о сами знаете ком. *** Отец будит тебя в три часа ночи, и ты думаешь, черт, очередная тренировка или что-то другое? Но, черт подери, он плачет, закрыв лицо руками, щеки красные, а несет от него так, как если бы он искупался в дешевом пиве, сигаретном дыме и выхлопных газах. Ты баюкаешь голову пьяного отца в руках, пока тот в слезах рассказывает истории о твоей покойной матери. А потом он хватает тебя за лицо и тянет к себе, чтобы обнять, и его небритый подбородок колет ухо, он громко рассказывает, что теперь у него никого нет кроме тебя, ты должен слушаться его и повиноваться ему, ты должен быть хорошим сыном, слышишь, хорошим сыном, потому что он страдает, у него так болит сердце, когда он смотрит на тебя, но видит в тебе твою мать. Задыхаясь, он говорит, что любит тебя, и ты всегда останешься его сыном. Задыхаясь, он говорит, что желает тебе хорошего будущего, чтобы ты связал свою жизнь с достойной женщиной или достойным мужчиной, тебе решать, но только не с чертовым рыжеволосым лисом, потому что лисы существуют для охоты и тюрьмы, ведь именно от рук лиса приняла смерть твоя мать; то был рыжий лис-вор с зубами острее ножа, который в итоге затупился о грудь твоей матери. Хочется сказать, что все это чушь собачья, и влепить ему пощечину. Хочется оттолкнуть его и крикнуть в лицо, что он эгоист и что если он и правда тебя любит, то разрешит быть с рыжим лисом, который едва различимо шепелявит и у которого лучистые глаза-щелки. Тебе почти что хочется удрать домой, а там схватить того самого лиса и кружить его, кружить, даже если он заспанный или смеется над тобой, прося прекратить. И ты тоже рыдаешь, а отец думает, что так на тебя подействовали его слова. Только на самом деле плачешь ты от того, что Сонгю будет лишь смеяться и просить тебя никогда не останавливаться – ты знаешь это наверняка. *** Спустя целый год вы с отцом возвращаетесь домой. Целый год вы ели остывшую еду в дешевых забегаловках, спали в машинах, взятых напрокат, или съемных комнатах, мылись в банях, а в качестве платы за пищу бок о бок мыли посуду в подсобках этих же забегаловок. Стоит тебе открыть дверь, как ты заваливаешься на свою кровать, совершенно наплевав на пыль, лезущую в нос и глаза, из-за которой ты задыхаешься и чихаешь до слез как сумасшедший. Ты даже не думаешь о нем, пока не чувствуешь руки на спине, падая с кровати лицом вниз. Он прижимает тебя к пыльному полу и улыбается во весь рот; на затылке волосы покромсанные, а еще у него выросли клыки. Его запах пронзает тебя со скоростью пули. Ты окидываешь его оценивающим взглядом: подбородок заострился, руки стали больше, а ноги, переплетенные с твоими – длиннее. – С возвращением, – слышится шепот. Черт побери, у него голос стал ниже и сексуальнее, и ты вот-вот трахнешь его прямо здесь на ветхом пыльном полу, именно там, где – даже спустя год ты помнишь – половицы самые скрипучие, именно тогда, когда этажом ниже твой отец делает вид, что облегчается. – Я скучал по тебе. Он проводит языком вверх по шее, и ты думаешь, что да, совершенно точно можешь поиметь его прямо здесь, потому что он не теряет ни минуты, а тобой овладевает чувство, что ты дома, что он наконец-то рядом, и мятный ореховый малиново-ежевично-голубично-клубничный запах, что плотным густым туманом окутывает тебя, не дает мыслить трезво. Да какой к черту здравый рассудок, когда можно целовать рыжего мальчишку с глазами-дужками и виляющей задницей? Твои руки блуждают по его телу, ты произносишь его имя, а потом он внезапно подскакивает и всем своим весом наваливается на дверь спальни. Он закрывает ее на замок и изумленно таращится на тебя, и до тебя не доходит, на кой черт он это сделал, а потом ты слышишь, как отец долбится в дверь с той стороны. Он орет как резаный. Сонгю бросает взгляд на открытое окно, через которое он проскользнул. Он дарит тебе долгий долгий поцелуй, который гонит тебя за ним до самого подоконника. Тебе этого мало, нужно еще, ты жаждешь большего, хватаешь его, обвиваешь его шею руками, грубо притягивая для поцелуя, или чтобы укусить или потянуть за язык, сделать с ним хоть что-нибудь. Он смеется и говорит, что ты обязательно должен рассказать ему все-все про поездку, прежде чем улизнуть в окно, аккуратно приземлившись на траву. Потом он машет тебе рукой, и ты слышишь выстрел, и воздух наполняется запахом пороха, и все вокруг крутится и вертится и тебя рвет на заплесневелые половицы. Когда лис падает, никому до этого нет дела, если конечно не ты ждешь его на противоположной стороне дороги, крича стой стой стой, вернись, но в ответ слышится Я не остановлюсь пока не доберусь до тебя. *** Тебе всего девятнадцать и ты понятия не имеешь, что значит любить кого-то – так говорит твой отец. Можешь отстаивать свои права, возмущаться и делать, что душе угодно, но в конце-то концов без отца не обойтись, ты будешь поддерживать и слушаться его – так он говорит. Он говорит, что ты.. ты.. – гончая, а гончие не водят дружбу с лисами, не целуются с лисами, не лю… ничего не делают с ними: лисы созданы для охоты, а охотятся на них гончие – все, конец разговора, а теперь иди в свою комнату, Ухён. Ты не сдвигаешься с места, пытаясь пытаясь пытаясь придумать здравый способ справиться с этим. Ты вынужден что-то сделать, ты не собираешься пускать все на самотек. Не кивнешь и не послушаешь отца, потому что он блядь выстрелил твоему парню в грудь, и теперь его грудь тяжело вздымается, он пытается выжить, корчась от адской боли на больничной койке, где им абсолютно насрать на него и, скорее всего, его так и оставят умирать, потому что он лис, одомашненный или нет, он так и остается маленьким воришкой, впустую растрачивающим их время и деньги. И ты чуть ли не ревешь на глазах у отца при одной только мысли об этом, о боли, которую терпит Сонгю; ты думаешь о боли, отражающейся в его глазах, о дрожащей руке, когда он вцепился тебе в рубашку и прошептал твое имя, ты думаешь, что твоя мать выглядела точь-в-точь так же, когда умирала у отца на руках – вся в крови и с дырой в груди, с побелевшими костяшками и такими же губами и закатившимися глазами. Отец и глазом не моргнул, когда грубо сунул тебе в руки винтовку и сказал выстрелить в него либо сейчас, либо никогда. *** Никогда и навсегда одинаково вечны – именно это ты выпаливаешь в лицо отцу, когда возвращаешься из больницы. – КАЖДЫЙ ДЕНЬ БЕЗ МАМЫ ДЛЯ МЕНЯ ТОЖЕ СЛОВНО ПЫТКА. Кричишь ты, стоит ему заорать что-то вроде «твоя мать бы…». Он моргает и у него дрожит голос. – Она была оленем. Она никогда бы не захотела, чтобы ты охотился. Она бы оставила меня в покое. И ты тоже оставил бы меня в покое, ведь она сказала бы, что я могу дружить с кем хочу. Больно видеть обиду в отцовских глазах, больно хлопать дверью перед самым его носом и уходить, зная, что ты его никогда больше не увидишь. *** Его голова покоится на твоем плече, и изо рта пахнет, когда он дует тебе в лицо. Ему все еще больно дышать, его пальцы крепко сжимают твое запястье всякий раз, как его пронзает боль. Он не переставая кашляет кровью. Он не хочет быть бесполезной обузой, поэтому и отказывается опереться на тебя, но он нетвердо стоит на ногах и ходит пошатываясь, и наверняка у него так и кружится голова и думать трезво не способен из-за всех этих лекарств, которыми гребаные врачи пичкали его, чтобы «облегчить боль». Вместе вы уезжаете на поезде из города. За пять часов езды он не говорит ни слова, только время от времени слабо постанывает. Вы добираетесь до следующего города, ты отводишь его в больницу и умоляешь их помочь ему, но ты готов к отказу, и именно это и происходит, ведь он лис и вы вообще не из этих краев, а мы говорили, что он лис? Следующим утром ты целуешь его, всей душой желая разделить вместе с ним его боль, и, кажется, что взгляд у него яснее, он улыбается тебе, и его ягодный запах проникает в твое сознание. Но он до сих пор дрожит как лист на ветру и до сих пор кашляет, давясь собственной кровью. Вы отправляетесь на поезде в следующий город. Это чертов замкнутый круг, ему не становится лучше, краска покидает его лицо, он слабеет и теряет вес. От него до сих пор не услышать ни звука, он спит часами напролет, тебе становится так страшно, что ему чересчур понравится спать, так страшно, что ему понравится спать больше, чем ему нравишься ты, и он никогда к тебе не вернется. *** В восьмой по счету больнице врачи наконец-то соглашаются принять его. Они дают ему еще больше обезболивающих, от чего он становится еще больше рассеянным. А ты смотришь, как они присоединяют к нему всякие провода. Он плачет, когда ему обрабатывают рану в груди; спит, когда его оперируют; и первое, что он говорит, проснувшись и увидев тебя у своей постели – «никогда», он улыбается. Ты улыбаешься в ответ и говоришь навсегда, понимаешь? *** Врачи зовут тебя ребенком и спрашивают, какого вообще хрена вы забыли в такой дали от дома. Ты не знаешь, как бы так рассказать им правду, чтобы не выглядеть в его глазах легкомысленным раздолбаем. Он смотрит сначала на Сонгю, затем на тебя, а потом пожимает плечами и хлопает тебя по плечу. После ухода врача ты плачешь, ведь от отца ты ждешь именно этого. *** Через два месяца вы с Сонгю уезжаете, потратив последние деньги, что его приемная мать всучила вам, на долгий путь в пригород. На его щеках вновь поселяется румянец, он ходит вприпрыжку, а целует отчаянно. В поезде он никак не может замолчать, вы играете в слова, а потом ты засыпаешь, умостив голову на его коленях, а его ладошку на своей щеке. Проснувшись, ты видишь, что его голова клонится на одну сторону и он по-тихой пускает слюни во сне. Ты приподнимаешься, и он на секунду просыпается, чтобы улыбнуться тебе и вытереть подбородок. Ты смеешься и называешь его мерзким, в ответ он что-то невнятно бормочет и укладывает голову на твое плечо, не проходит и пяти секунд, как он вновь засыпает. Ягодный запах как никогда отчетливый, ты вдыхаешь его полной грудью. За окном темно хоть глаз выколи, и ты не знаешь, сколько поезд уже проехал. Ноги онемели. Ты вдруг чувствуешь какое-то умиротворение, словно все на своих местах. Сейчас не подходящее настроение, чтобы углубляться в думы, но ты не можешь этому противостоять. И так странно, что все кажется нормальным. Как-то блять неестественно, но по ощущениям как внезапный удар под дых. *** Вы не задерживаетесь на одном месте надолго. Останавливаетесь, работаете, где придется, едите, что придется и спите, где придется. Но ни на шаг друг от друга не отходите. Вы вместе работаете в кафе, он – помощник официанта, а ты принимаешь за стойкой заказы. Он вытирает столы и разговаривает с посетителями, засунув одну руку в карман и раскачиваясь на пятках взад-вперед, такой мальчишка, думаешь ты, наблюдая, как он натягивает на лицо улыбку, от которой у него появляются глаза. Он тебя сильно отвлекает, ты частенько забываешь заказы, но постоянно ловишь себя на улыбке, за которую тебя и прощают. Как-то вечером начальник разрешает вам самим закрыться, и ты медленно трахаешь его на полу в темноте, потому что брр, на столе антисанитария, очевидно же. Он и знать не знает, как же сильно тебе хочется сделать вид, что это ваше кафе, в котором он – главный кондитер, а ты за бухгалтера. Ты накосячишь в документации, а он испортит торты, вы будете кричать друг на друга, и на день ты станешь кондитером, а он будет за главного, но в итоге все закончится еще большим крахом. А потом под конец дня вы вдвоем будете помирать со смеху и целоваться и заниматься медленным сексом на полу, потому что в твоем понятии на столе все так же негигиенично. Ты работаешь в магазине игрушек, а он – в музыкальном через дорогу. Обеденный перерыв у вас в разное время, и во время обеда ты таскаешь ему сэндвичи, которые он проглатывает за один присест. Ты тычешь пальцем в его набитые щеки и смеешься, покуда не сваливаешься со стула, когда он кашляет, и кусочки сэндвича оказываются по всей стойке. Во время его обеденного перерыва он набивает карманы леденцами и конфетами и приносит тебе бутылку колы. Он болтает и играет с детьми в магазине игрушек, тайком от родителей раздавая им угощение, и да, ты снова много на него отвлекаешься. И вновь как-то вечером, когда твой рабочий день уже закончился, а он еще закрывается, ты приходишь к нему, и он включает в акустической системе одну из своих любимых трот песен, ты смотришь, как он качает головой и подпевает, и говоришь, что он должен быть певцом. Он отвечает, что у тебя голос лучше и включает твою любимую балладу. А потом ты притягиваешь его для поцелуя и трахаешь у полки, которая заставлена пластинками со старыми хитами. Он знать не знает, как сильно у тебя колотится сердце, когда он переходит дорогу к магазину игрушек. Потому что ты просто ожидаешь, что выскочит машина или вылетит пуля, отобрав у него жизнь раньше, чем истекут его жалкие месяцы. У тебя до сих пор трясутся руки, когда он отворяет дверь, а от звонка над дверью раздается дзинь-дзинь. Он улыбается, а тебе интересно, замечает ли он, что ты запинаешься и стучишь зубами, здороваясь с ним. Порой ты не хочешь, чтобы он переходил дорогу, хочешь, чтобы он просто подождал тебя на той стороне. (Однако в конце концов он сделает все именно так, верно?) Вы вместе работаете в клубе игровых автоматов, он обменивает купюры на монетки, а ты моешь блестящие полы этой странной штуковиной для мытья полов, как ее там. Ты любишь маленьких детишек и насмотреться не можешь на их счастливые лица, когда им удается обойти тебя в видео игре. Ты треплешь их по волосам, стоит им только широко тебе улыбнуться. А иногда они вызываются научить тебя парочке трюков, и с твоего позволения они говорят тебе, что нужно делать в Бомбермене. Но когда он подходит и приглашает сыграть, тебя внезапно переполняет дух состязания, тебе неймется обыграть его в Пазл Бабл. Выбирая, за кого болеть, дети разбиваются на два лагеря, но в итоге в игре побеждает он, и только первый ребенок, который обошел тебя в игре, остается в твоей команде. Он знать не знает, как сильно тебе хочется подобрать грустного заблудшего ребенка и спросить: «Эй, а что если мы вон с тем парнем станем тебе папками, а?». Тебе так сильно этого хочется, мысли о собственном отце всплывают в голове, и ты поклясться готов, что никогда не будешь чокнутым папашей, обещаешь быть клевым отцом, который разрешит своему ребенку делать, что он хочет, если его желания не противоречат морали; пусть хоть чертову рыбу любит, будучи бурым медведем; ты будешь клевым отцом, который любит и ребенка и его второго отца одинаково. Ты думаешь, что ты эгоист, раз хочешь этого, и чувствуешь себя мудаком, когда он оборачивается, улыбается и говорит: «Неа, Ухён дал мне выиграть, правда же?». Той ночью вы находите нормальную кровать в приличном мотеле, и ты не спеша имеешь его, роняя вздохи и слезы на его кожу. Осыпаешь его бедра исчезающими отметинами в форме пальцев и губами осушаешь капельки со вкусом соли на его щеках. Он говорит, что любить тебя еще больше просто невозможно, а ты отвечаешь, что возможно, даже если никогда бесконечно. *** В твоем воображении он на одной стороне дороги, а ты посреди, ждешь ту пулю. Ты сверлишь его взглядом, его рыжие волосы переливаются на солнце и развеваются на ветру. Он стоит, спрятав руки в карманы, на губах играет улыбка. В нос ударяет ягодный запах. Он лис, а ты гончая. Ты догоняешь его, и он говорит «не останавливайся». ***