Как всё хорошо складывается

Если тебе приходится говорить слова: «Я не виноват, меня таким создала природа» хотя бы по одному поводу, то твои дела обстоят достаточно плохо. Не важно, оправдываешься ли ты перед родителями, друзьями, знакомыми людьми или незнакомыми, или даже перед самим собой — это всегда грустно. Это всегда очень грустно, когда мы ничего не можем изменить, когда от нас ничего не зависит, никто и ничто не исправит ситуацию. Прискорбные факты, очевидное положение вещей, страшная правда - то, с чем приходиться мириться, потому что у нас нет выбора. Можно бороться, всегда можно бороться. Просто иногда это бессмысленно, никому не нужно и только всё усложняет. У Кирена Уокера было как минимум три повода говорить «Меня таким создала природа, в этом нет моей вины». Даже если он никогда не произносил эти слова, поводы были. Один из них: его никогда не привлекали девушки в сексуальном плане. Он не испытывает отвращения к женскому полу, нет. Это наоборот довольно простые чувства, вроде привязанности, взаимной симпатии, даже любви в библейском смысле этого слова. Но это не восхищение и трепет, страсть и безумие, что вызывали в нём парни, которых он считал привлекательными. А привлекательными он считал тех, кого по-настоящему любил. Кирен никогда не считал себя виноватым за это. Он такой, какой есть, в этом нет ничего плохого. Вторым поводом являлась его ранимость. Он много чего принимал близко к сердцу, словно его эмоциональная чувствительность выше, чем у всех остальных. Такие люди как Кирен часто накручивают себя, постоянно переживают, они склонны к алкоголю и наркотиком больше, чем остальные. Всему виной химический баланс веществ в организме. Так сложилось, что количество гормонов, отвечающих за наше настроение, поведение, ощущения, у всех варьируется. И кого-то природа гормонами счастья и радости не обделила. Недостаток серотонина, дофамина, норадреналина и эндофинов сильно влияет на формирование личности, и тут не поможет плитка шоколада в день или курс таблеток. Тут ничего не остаётся, кроме как просто жить с этим. Но Кирен не справился, казалось бы, с такой простой на первый взгляд задачей — просто жить. Он убил себя, будучи забитым эмоциональным подростком, не пережившим смерть сбежавшего от него на фронт бойфренда. Кирен, зачем ты вскрыл себе вены? Мог бы просто целый месяц не выходить из комнаты и отказываться от ужина с семьей, питаясь одним мороженым и регулярно рыдая в подушку, пока жизнь не пришла бы в относительную норму. Родители отвели бы тебя к психологу, пропил бы антидепрессанты, и всё наладилось бы. Но нет. Суицид плавно переносит нас к третьей причине, по которой Кирен мог бы сказать: «Так уж сложилось, я тут ни при чём». Он воскрес. Восстал из могилы и поковылял жрать мозги. И в этом правда нет его вины, хотя сам он в это не верит. Всё-таки он убил себя, и, следуя его же логике, если бы он не убивал себя, то и не жрал бы человеческих мозгов. В этом есть доля правды. Но с другой стороны, кто ж знал, что глупая идея о живых мертвецах из кино приживется в реальной жизни? Никто не знал. Никто просто не мог этого знать, это не нормально. И это, опять же, правда. Жестокая правда, вгоняющая Кирена в депрессию и по сей день, когда он уже прошёл курс реабилитации и вернулся к нормальной жизни. Поздновато, конечно. Но лучше поздно, чем никогда. Сейчас наш славный мёртвый парень с далеко нелегким прошлым сидел в кафетерии академии художеств (что не совсем логично, учитывая его отсутствие потребностей в пище) и лениво помешивал сахар в пластиковом стаканчике, жижа в котором напоминала скорее ржавую воду, чем чай. — В подростковом возрасте писал стихи. — Утвердительно произнёс длинноволосый парень, сидящий напротив, после того как дожевал овощной салат. — Нет. — Коротко ответил Кирен. — Да не гони, точно писал! — Не поверил парень. Его зовут Ларри, и он почему-то убежден в том, что отлично разбирается в людях. Сам про себя он говорит, что после пяти минут знакомства может рассказать о человеке всё. Неизвестно, откуда такая уверенность, если учесть, что с Киреном он общается уже как две недели, и так ни разу не попал в точку. — Как-то жарко здесь, — отстранённо произнёс Кирен и начал стягивать с себя толстовку. В помещении действительно жарко и немного душно из-за пара, идущего с кухни, где бесконтрольно готовят еду для голодных студентов. — Я не знал, что ты чувствуешь тепло, — удивился Ларри. Кирен ничего не ответил, он положил толстовку на соседний стул и поглядел по сторонам, чтобы убедиться, что никто посторонний не мог слышать их разговор. — Извини, я отвлекся, — продолжил Ларри, - Так, сколько кошек у тебя было? — Господи, Ларри, — возмутился Кирен, — У меня никогда не было кошек, ни одной. Откуда ты вообще всё это берёшь? — он вскинул руками, из-за чего Ларри на мгновение увидел глубокие шрамы на запястьях. Не то, чтобы они были для него новостью, но внутри у него что-то переворачивалось и сжималось одновременно, всего на секунды, правда, но ощущения не из приятных. — Просто догадки, Кир, просто догадки, — ответил он и потянулся за чаем Кирена, тот всё равно не станет его пить. Именно своими догадками Ларри проложил путь к их знакомству и, как следствию, зарождающейся дружбе. Около двух недель назад, когда занятия уже закончились, а Кирен сидел в одном из множества коридоров академии и, ища знакомые слова, мельком проглядывал толстенный учебник по истории искусств, Ларри просто подсел рядом и сказал: — Если хочешь имитировать живого человека, стоит хотя бы иногда появляться в столовой, а то выглядит слишком подозрительно, не находишь? Кирен оторвался от книги и посмотрел незнакомцу прямо в глаза, выражая недоумение. Он не испугался такого резкого и неожиданного заявления, а наоборот был заинтригован и удивлён тому, что кто-то узнал, кто он. И этот кто-то не засмущался под взглядом Кирена и продолжил посасывать яблочный сок через трубочку. — Мы знакомы? — произнёс для начала Кирен; парень выглядел знакомым. Ларри вообще запоминающаяся личность. К моменту этого разговора он не ходил к парикмахеру уже больше пяти месяцев и светлые пряди спадали на улыбчивое лицо, что совершенно его не волновало. — Я Ларри, мы вместе ходим на лепку, — сказал он и протянул руку. — Ты, конечно, имеешь в виду скульптуру, — поправил его Кирен и пожал вытянутую руку. — Да, лепку, — протянул он. Тогда Ларри не заметил, что рука у Кирена тёплая, не ледяная, как у трупа. Может, всё дело в том, что если бы она была ледяная, то он бы заметил и подумал: «Ага, так и должно быть». А так рефлекс не сработал, и этот факт прошёл мимо его мозга, как и большинство информации. — Как скажешь, Ларри, — он сделал паузу, что-то прикидывая для себя, а потом представился. — Я Кирен. Кирен Уокер. — Из англоязычного класса, да? — Спросил Ларри. — Как же ты догадался? — Как можно более саркастически произнёс Кирен. — О, у меня превосходная интуиция. Я могу рассказать о человеке всё, едва зная его. — Ларри если и понял сарказм, то проигнорировал его. — Я не сомневаюсь. — Кирен натянуто улыбнулся и неосознанно скрестил вытянутые ноги. Словно высасывая душу из картонной коробочки, Ларри выпил ещё немного сока. — Знаешь, — начал он, — когда я узнал, что они формируют группы иностранных студентов, я обрадовался. Это отличная возможность попрактиковать английский, понимаешь? Я знаю, что нельзя так просто забыть язык, которым владеешь в совершенстве, но иногда возникает ощущение, что забудешь, если с кем-нибудь не поболтаешь. — Ты хорошо говоришь, — сказал Кирен, — почти без акцента. — Ты хотел сказать, совсем без акцента? — Ларри говорил правду, чтобы услышать французский акцент в его голосе нужно сильно постараться. — Вот только иностранцы ко мне не слишком дружелюбно относятся, — он отвёл взгляд в сторону. Кирен хотел сказать ему, что, возможно, причина в его навязчивости, но не стал. Не хотел задеть. — Ты сам из Лондона? — Ларри допил свой сок и, видимо, счел своим долгом расспросить Кирена. — Что? Нет. Я из Роартона, округ Ланкашир, — отвечал Кирен. — Понятно, — сказал Ларри вместо: «О, я знаю это место! Это оттуда всё началось, да?». — Я сам родом из деревушки на юге Англии, ребёнком переехал сюда с семьей, так и варюсь в этом котле. — А мне здесь нравится. — В основном Кирену нравилось красота и романтичность этого прекрасного города, но есть и мелкие детали, западающие в душу. Он не хотел уезжать отсюда. Если говорить честно, он хотел получить гражданство и остаться тут навсегда. — Поэтому решил перебраться сюда? — продолжал напирать Ларри. Кирену казалось, что Ларри становится всё ближе и ближе к нему. — Видимо, просто решил сбежать, — он тихо вздохнул. — Да и кому не хочется перебраться в Париж? — Ты прав, ты прав… — Ларри несколько раз кивнул, подтверждая его слова. В тот день они расстались на остановке, и в автобусе Кирен понял, что рад новому знакомству. Наутро следующего дня, во время перерыва после так ненавистных Кирену парами по математике, Ларри нашёл его и повёл за собой в столовую. — Я сегодня даже не завтракал, — говорил он. — Оставил в холодильнике сосиски на утро, а их ночью кто-то сожрал, прикинь? — в его голосе открытое возмущение. — Тебя не достаёт жить в общаге? — Вообще-то, — смущенно начал Кирен, — мы с другом снимаем квартиру недалеко отсюда. — Повезло тебе, — только и сказал Ларри, хотя Кирен уже был готов к расспросам. В столовой была толпа народу. Кирен никогда тут не был и сильно удивился количеству людей, казалось, вся академия решила перекусить, но на самом деле это только малая её часть. — Стаканчик кофе, пожалуйста, — сказал он женщине за стойкой на неуверенном французском, и ему налили горячую жидкость, пахнущую кофе и пылью. Они заняли один из крайних столиков, который впоследствии застолбили за собой. Кирен сел напротив Ларри и отодвинул подальше одну из пугающих жидкостей, подаваемых в этом страшном месте. — Так я оказался прав? — неожиданно спросил Ларри, перемешивая любимый овощной салат. — Прав насчёт чего? — не понял Кирен. — Ты ПЖЧ? — Ларри поднял взгляд, наблюдая за его реакцией. — А что, заметно? Кирен позже думал, что было бы, ответь он иначе. Он мог сказать всё что угодно, от «Я на диете» до «Забыл кошелёк дома» и оправдать свою неприкосновенность к пище. Тогда ему бы удалось избежать неприятного разговора между ними, который навсегда останется у него в памяти. — Да не особо, — ответил Ларри и принялся за салат. И, зная Ларри, можно догадаться, какой была следующая тема их бесед. — Упал с моста? — всё спрашивал он. — Нет, — спокойно отвечал Кирен. — Сбила машина? — Нет. — Но эта не автомобильная авария? — Ларри рассматривал Кирена, ища подсказки. — Да. — И ты не утонул в озере? — Да. — Тогда… Не знаю, рак? — Нет, — он вздохнул. — Ты был заложником в неудачном ограблении банка и тебя пристрелили? — О боже, Ларри, нет. — Извини, просто ты отлично подошёл бы на роль заложника. Ну, понимаешь, белый парень, молодой, красивый… — Я понял, хватит, — перебил Кирен. — Ты мыслишь совершенно не в том направлении. — Кирен не хотел давать подсказок, он вообще не хотел в этом участвовать, но, тем не менее, он это сказал и Ларри как-то понял, что тот имеет в виду. — Суицид, — немного помолчав, тихо сказал он. — Да, — резко и коротко ответил Кирен. Однако Ларри не остановился на этом. — Выпил лошадиную дозу снотворного? — с неугасаемым энтузиазмом продолжал он. — Нет, — по-прежнему спокойно отвечал Кирен. В конце концов, Ларри не виноват, что не знает меры и ему не знакомо понятие «личное». — Надышался газа из незажжённых конфорок? — Нет. — Отравился выхлопными газами в машине? — Нет. — Перерезал вены в горячей ванне? Кирен помедлил. — Да, только не в ванне. В пещере, — добавил он, опасаясь, что Ларри начнёт угадывать, где он это с собой сделал. — Не весёлое у тебя прошлое, Кирен, — с улыбкой произнёс Ларри. — Зато настоящее того стоит, — добавил Кирен. Как ни крути, жизнь у него налаживалась. Его приняли в академию, он переехал во Францию, и по сравнению с Роартоном, здесь действительно веселее. И лучше. — А шрамы покажешь? — в своей обычной непринужденно манере спросил Ларри пару дней спустя, когда их с Киреном отношения начали понемногу напоминать дружбу. — Нет, — как всегда спокойно ответил Кирен. — Да я просто взгляну, — упрашивал Ларри. В нём есть некий дар убеждения. Возможно, люди ему доверяют, потому что он выглядит безобидно. Они смотрят на него и думают «Да что может случиться?» или «А почему, собственно, нет?», и делают то, о чём Ларри их просит. Кирен в тот раз так и поступил. Поэтому сейчас, когда Ларри только мельком увидел его запястья, он не удивился. — Ладно, скоро начнётся философия, не хочу опаздывать, — сказал он, допив чай Кирена. — Я тогда поехал домой. — Кирен встал и надел толстовку. — У вас больше нет занятий? — удивлённо спросил Ларри, так же, как и в прошлую пятницу. И, судя по его способности запоминать, он будет спрашивать это во все следующие пятницы. — Да. На сегодня всё, — ответил Кирен. Избавившись от подноса с пустой посудой, Ларри повернулся к Кирену лицом. — Тогда до завтра, — сказал он и развёл руки в жесте, означающем: обними меня на прощанье, вдруг мы больше не увидимся. Кирен неохотно обнял его. — До завтра, — сказал он. Ларри дружески похлопал его по спине, и они расстались. Кирен не понимал, зачем Ларри нужны эти объятия, зато Ларри понимал, что они нужны Кирену. Он убеждён в том, что чем больше людей ты обнимаешь, тем ты счастливее, а раз Кир его друг, то он должен, просто обязан быть счастлив. Дойдя до остановки, Кирен понял, что хочет пойти домой пешком. Дорога занимает не больше часа, а он как раз хотел проветриться. Его мысли блуждали в неприятных воспоминаниях с самого утра. Когда Кирен дошёл до дома, он чувствовал себя немного уставшим, но всё равно пошёл на шестой этаж по лестнице. Он так и не приспособился к езде на лифте. Клаустрофобия умело брала своё, когда лифт останавливался, а двери ещё несколько секунд не открывались и из-за странных перебоев с электричеством свет начинал мигать. Медленно пытаясь открыть дверь ключом, он до последнего надеялся, что у него получится. Но дверь уже была открыта. Саймон ждал его на диване, читая газету. — Как прошло? — спросил Кирен, заранее зная ответ. — Мы вам перезвоним, — сказал он по-французски, не отрываясь от газеты, наверняка, раздела вакансий. Кинув сумку и кеды на пороге, Кирен упал на диван, пристраивая голову на коленях Саймона так, чтобы можно было видеть его лицо. Саймон не такой, как Кирен. Саймон живой. Он, как и большинство ПЖЧ, прошёл все стадии «оживления» и больше не нуждается в лекарствах, муссе, контактных линзах. У него теперь другие потребности, вроде еды, воды, холодного душа по утрам. Ему пришлось заново учиться бриться и записаться к парикмахеру. Его сердце бьётся, вены и сосуды перегоняют красную кровь, кожа приобрела телесный цвет, а глаза снова голубые, будто и не было ничего. Старые раны затянулись, а новые быстро заживают. Саймон смертный, но живой, и Кирен рад этому больше самого Саймона, ведь это настоящее чудо. Чудо, которое не произошло с ним самим. Кирен остановился где-то посередине процесса «оживления». Тремор рук и головные боли давно прекратились, а все радости полужизни никуда не делись. Но теперь он всё чувствует, каждой клеточкой тела он ощущает тепло Саймона рядом, а организм никак на это не реагирует. Большинство клеток остаются мертвы, кожа продолжает быть мертвенно бледной, разве что лицо стало живее, но Кирен всё равно наносит мусс по утрам. Глаза по-прежнему серые, из-за чего он редко расстается с линзами, и, несомненно, он ежедневно принимает лекарство, чтобы оставаться полноправным членом общества и не жрать человеческие мозги. Кирен находится в таком состоянии уже так долго, что потерял надежду быть снова живым и почти смирился. С тех пор, как они с Саймоном переехали, Кирен не видел ни одного ПЖЧ, ни в академии, ни на улице, нигде. Или они все скрываются, как он сам, или Кирен на самом деле единственный, кто остается частично мёртвым. Саймон говорит, что оживают те, кто меньше всего этого хочет. Тут как в метафоре про бабочку и счастье, и чтобы это произошло, нужно перестать хотеть, успокоиться, и смириться. Кирен думает, что это не честно. — Если я и вправду первый восставший, разве это не значит, что я должен первым ожить? — спрашивал он Саймона ещё в Ланкашире, когда все частично мёртвые вдруг зажили полной жизнью. — Это лишь значит, что ты особенный, Кирен, — отвечал Саймон и притягивал его к себе для поцелуя. Порой Кирену кажется, что если его мечта сбудется и однажды утром он проснётся и поймёт, что вот оно, он живой, то Саймон разлюбит его. Он тревожно прогоняет эти мысли из головы, и они послушно уходят, чтобы потом вернуться в самое неподходящее время. Сегодня Саймон огорчён очередному провалу с работой. Кажется, это девятое по счету его собеседование, и Кирен не знал, чем помочь, невольно вспоминая тот раз, когда оказался в этих обстоятельствах впервые. — Тебе идёт эта рубашка, — сказал он тогда с порога. — Меня выперли, — вместо приветствия сказал Саймон. — В первый же день? — слишком резко спросил Кирен. — Как думаешь, многим работодателям нужен бывший наркоман и ПЖЧ без базовых навыков и опыта работы? — огорченным тоном спрашивал Саймон. Кирен знал ответ на этот вопрос, но отвечать всё же не стал. Вместо этого он сказал: — Я мог бы найти подработку в свободное время. — Нет. Нет, исключено, — пробормотал Саймон, вставая с дивана и направляясь в сторону кухни. — Но почему? — Кирен последовал за ним. — Мы уже говорили об этом. Ты — учишься, а я беру на себя обязанность прокормить нас обоих. — Он поставил чайник и развернулся, оказавшись лицом к лицу с Киреном. — Но мне не нужна еда, — тихо сказал тот. — Ты знаешь, я не это имел в виду, — Саймон выдержал паузу и продолжил. — К тому же, если ты пойдёшь на подработку, мы будем меньше видеться. — Мы и так будем меньше видеться, когда ты найдёшь работу, — не успокаивался Кирен. — Всё равно, ты не будешь вкалывать и в академии и на подработке, пока я бездельничаю. Если бы Кирену нужен был кислород, он бы тяжело задышал. — И что ты предлагаешь делать? — Пока у нас есть деньги, беспокоиться не о чем. Со временем что-нибудь подвернется, — спокойно ответил Саймон. Тогда всё казалось простым. Денег, которые Кирену дали родители, должно было хватить на первое время. И их хватило. Хватило, чтобы заплатить за двухкомнатную квартиру и жить там припеваючи на протяжении месяца, хватило на еду, на проезд, на новую пастель для Кирена и костюм для Саймона, на все их туристические развлечения по приезду. Но первое время кончилось, скоро снова придётся платить квартплату, а это немалая сумма. Затраты со временем только растут, и Кирен не знает, что сказать по этому поводу. — Тебе идёт эта рубашка, — говорит он Саймону свои мысли, лёжа у того на коленях. — Я знаю, Кирен. Не обязательно говорить это каждый раз, когда я её надеваю, — он выглянул из газеты и посмотрел на замечательного парня. — Нет, обязательно. — Кирен улыбнулся, и Саймон отложил газету в сторону. — Может, кино посмотрим? — спросил он, поглаживая волосы Кирена. — Только на французском, — ответил Кирен. Он надеялся, что французское кино им обоим поможет в адаптации к языку. — Хорошо, — согласился Саймон. — Я до магазина сбегаю, потрачу наши последние деньги на попкорн. — Он встал с дивана, и Кирену пришлось сесть. — Мне пойти с тобой? — спросил он. — Я быстро, — ответил Саймон и вылетел в дверной проём, захлопнув за собой дверь. Кирен остался один. Пару минут он посидел на диване, а потом встал и пошёл в ванную. Напротив зеркала Кирен снял линзы, раздражающие глаза, если носить их дольше, и стер мусс с лица только потому, что больше никуда не собирался сегодня идти. Как и обещал, Саймон быстро вернулся из магазина, и, прихватив сковородку, тут же пристроился у плиты, чтобы приготовить попкорн. Кирен сел за маленький круглый столик на кухне возле окна, и посмотрел вниз. Непривычно жить на шестом этаже, когда всю жизнь прожил в двухэтажном доме. Переведя взгляд с окна на Саймона, Кирен кое-что понял, и пулей вылетел с кухни в спальню, где под кроватью оставил планшет для рисования, затем также быстро добежал до сумки у порога, откуда достал набор карандашей. Через мгновенье он снова сидел за столиком, резво двигая карандашом по бумаге. — Мне замереть? — спросил Саймон, который, конечно, заметил метания Кирена по квартире. — Нет, — ответил Кирен, переводя взгляд с Саймона на бумагу и обратно. — Не обращай на меня внимания, продолжай готовить. Саймон послушался, и когда попкорн начал взрываться, он взял сковородку за ручку и немного потряс её над плитой, чтобы все зернышки взорвались равномерно. Кирен в это время, почти не отрывая взгляд от сковороды и руки Саймона, энергично зарисовывал незамысловатое действие. Последнее зернышко взорвалось, и, поставив попкорн остывать, Саймон встал за спину Кирену, пытаясь подглядеть один из беглых набросков его любимого художника. — Я ещё не закончил, нужно подправить детали, — отпихивая локтем, осведомил его Кирен. — Ладно. Пойду, найду нам фильм, — сказал Саймон и вышел с кухни. У Кирена много причин рисовать Саймона. Первая, и самая важная причина: к следующей пятнице ему нужно принести в академию десять динамичных карандашных набросков, потому что, как говорит миссис Морель, «Кто не покажет мне к пятнице десять набросков, к следующей приносит двадцать, если и к следующей не принесёт двадцать, потом приносит тридцать, а если спустя три недели не принесёт тридцать, вылетит отсюда к чертовой матери!». А Кирен, как послушный студент, мечтающий о стипендии, хочет закончить это задание раньше всех остальных и впечатлить миссис Морель своим старанием. Вторая причина: он любит Саймона и любит рисовать. Совмещая эти два занятия, Кирен чувствует нечто похожее на смесь счастья, восхищения, и удовлетворения от жизни. И, наконец, третья причина: когда Саймон готовит, будь это даже попкорн, это всегда нечто волшебное. Так почему бы не запечатлеть волшебство на бумаге? Вернувшись на кухню, Саймон застал Кирена рассматривающим его собственное творение взглядом, полным задумчивости. Он пересыпал взорвавшуюся соленую кукурузу в гигантскую миску и достал из холодильника банку газировки. — Ты идёшь? — подойдя к Кирену вплотную, спросил он, задерживая взгляд на рисунке. — Как тебе? — спросил Кирен, сохраняя нейтральную интонацию. Саймон уставился на лист бумаги. На нём изображен он сам: затылок Саймона и левая рука, сжимающая ручку сковороды; часть плиты, если точнее: три конфорки и переключатели на боковой панели; и сама сковорода в воздухе со штрихами вокруг неё, показывающими движение. — Должна быть динамика, — сказал Кирен. — Неплохо, — только и ответил Саймон. — Неплохо? Скажи честно: «Не очень», — возмутился Кирен. — Смысл этого задания в том, чтобы научиться… — Нет, — перебил его Кирен. — Учились мы на занятиях, а дома мы должны оттачивать технику, — он посмотрел на Саймона бело-чёрными глазами. — Это неплохой набросок, Кирен. Следующий будет лучше, или хуже, это не важно, потому что потом ты научишься, и у тебя будет отлично получаться. Именно то ли это, что Кирен хотел услышать, или нет, в любом случае рисунок он не выбросил, а оставил на столе в кухне, уйдя с Саймоном на диван смотреть кино. Телевизора у них нет, в основном потому, что его нет в квартире, которую они снимают. Поэтому фильмы они смотрят на ноутбуке, подаренном Кирену для учёбы его отцом, и так ни разу и ни использованным по назначению. Интернет в квартиру тоже не проведён, и тут Саймон нашёл прекрасное решение, подключившись к вай-фаю кафешки на первом этаже здания, в котором они живут. Два часа совместного отдыха за просмотром хорошего фильма (и попкорном в случае с Саймоном) и жизнь почему-то всегда налаживается. Классический рецепт решения проблем. Но проблемы возвращаются к нам вместе с финальными титрами. — Кирен, встань, — тихо попросил Саймон. — Ммм, — максимум, что смог возразить Кирен. Он распластался на плече Саймона и близок к тому, чтобы заснуть. Саймон возмущенно вздохнул и снял с себя Кирена, пристроив его голову на подушку. — Ты куда? — не шевелясь и не открывая глаз, спросил Кирен. — В туалет, — ответил Саймон. Ну да, подумал Кирен, живые люди и их нужды. Потом Саймон примет душ, затем начнёт готовить ужин из того, что есть в холодильнике, потому что настало время переходить в режим экономии, а после они лягут спать, и ещё часов семь пробудут вместе, совсем рядом в большой мягкой постели. К этому они пришли не сразу. Когда они только прилетели во Францию и начали искать жильё, то нашли очень неплохой вариант — однокомнатную квартиру в хорошем районе совсем близко к академии, что можно дойти пешком за десять минут. Из минусов, там была общая кухня, которую делили между собой владельцы ещё двух таких же квартир, и вместо полноценного душа стояла душевая кабинка. Со всем этим Саймон готов смириться ради Кирена, которому это место понравилось, но они не остались потому, что там стояла двухэтажная кровать. — Разве это важно? — спрашивал Кирен, не понимая сути проблемы. — Важно, нам нужна двуспальная кровать, — утвердительно говорил Саймон, так, что если бы Кирен мог покраснеть, то непременно бы это сделал. — Она разбирается, — влез в разговор хозяин квартиры, — можно поставить их вместе вот здесь. — Мы не будем сдвигать кровати, — возмутился Кирен, но его проигнорировали. — Тогда здесь совсем не останется места, — говорил Саймон хозяину. — Можно передвинуть шкаф к окну, — отвечал тот. — И загородить солнечный свет? — удивленно спросил Саймон. Он вообще привык к простору, живя в квартире Эми, и эта комната казалась ему крохотной. - Нет, боюсь, нам придётся поискать другую квартиру. Так они и сделали. В результате Саймон с Киреном поселились в милой двухкомнатной квартире, с местами обшарпанными стенами и загадочными вмятинами в полу. Тут нет телевизора и микроволновой печи, газа и интернета. Зато есть кухня, которую ни с кем не приходится делить, полноценная ванная и неизменный светло-зеленый диван, который они вместе очищали от кошачьей шерсти, едва заселившись. Или не кошачьей. Странно, что шерсть была только на диване. Возможно, предыдущие хозяева держали длинношерстных кроликов и пускали их по нему гулять, или это были морские свинки — не важно. Самое главное, в отдельной спальне стоит гигантская кровать, какие бывают в гостиничных номерах для молодожёнов, разве что она без балдахина. Кирен был против того, чтобы спать на ней вместе. В результате протеста он первую ночь провёл на диване, и на следующий день у них с Саймоном произошёл самый серьезный на памяти Кирена, и важный для их отношений разговор. — Это просто сон, Кирен, — мягко говорил Саймон, убеждая его перебраться в спальню. Кирен не отвечал и вообще никак не реагировал на слова Саймона, тот продолжил: — Просто будем спать вместе, разве ты не хочешь? — Я хочу, но… — Кирен отвёл взгляд. — Что «но»? — Мёртвые не должны спать с живыми, — закончил Кирен, и, хотя дело могло быть в освещении, Саймон мог поклясться, что его серые глаза стали влажными. — С каких это пор? — ласково спросил Саймон, вместо ожидаемого Киреном: «Ты не мёртвый, ты удивительный» и всё в таком духе. — С тех пор, как ты стал таким, — сверкая влажными глазами, проговорил Кирен. А потом они целый час болтали, Кирен изливал душу, словно на приёме у психолога, а Саймон успокаивал его и говорил, что думает по тому или иному поводу. С той ночи они спят вместе. Спят не в платоническом смысле этого слова, а в прямом. Кирен не готов к переходу на следующий уровень, и Саймону ничего не остаётся, кроме как смириться с этим. Печально, конечно, но такова реальность. Их отношения гораздо более глубокие, чем у остальных пар, и очень прочные. По крайней мере, так они оба думают, а этого часто бывает достаточно. И сейчас, лёжа в кровати рядом с Саймоном, обнимающим его за талию, Кирен думал, как ему повезло. Он не мог заснуть, всё прокручивая в голове моменты их близости, сначала в Роартоне, потом здесь. Жизнь вдруг показалась ему прекрасной, совершенной, правильной, и это даже слишком. Сердце Кирена давно не бьётся, но в такие моменты ему кажется, что оно бьётся сильнее. Это абсурдно, конечно, но Кирена это не волновало. — Je t'aime, * — неожиданно для себя, прошептал он в безумном порыве, охватившем его. Может, на него подействовали глупые романтические фильмы, а может, он давно хотел это сказать. — Je t'aime aussi, ** — ответил Саймон, что оказалось для Кирена ещё более неожиданным. Зная нового Саймона, можно предположить, что он спит, ведь глаза его закрыты, а дыхание подозрительно ровное, и голос мог Кирена спроецироваться на его сон, в результате чего Саймон сейчас признался в любви гигантскому куриному наггетсу. Но Кирен как-то понял, что эти слова адресованы ему. Безумный порыв счастья усилился, что казалось просто невозможным, и он провалился в сон. * Je t'aime (фр.)  — Я люблю тебя ** Je t'aime aussi (фр.)  — Я тоже тебя люблю