A Chipped Cup

Уилл снова открыл глаза еще до рассвета, когда дом не потревожен ничем, кроме шороха его дыхания. Стараться вновь заснуть бессмысленно, но, попытавшись подняться, он с тревогой понимает, что тело отказывается слушаться. Прижатый невидимым грузом к матрасу, он почти растворяется в нем, постепенно погружаясь глубже, медленно неотвратимо, пока кончиков пальцев не касается что-то теплое. Противная густая влага, словно живое, наделенное способностью мыслить существо, целенаправленно расползается по телу, обволакивая, сковывая, захватывая в плен и еще больше парализуя. Уилл пытается закричать, чтобы отпугнуть мрак и дать понять, что ему требуется помощь, но уже слишком поздно. Горячая жидкость затекает между разомкнутых губ, обжигает нёбо, щиплет язык вязкой медью и солью. Он тонет в крови, которая проникает в уши, глаза и, наконец, смыкается над его головой, не давая ни малейшего шанса спастись. Грэм приходит в себя, рывком сев в кровати, а яркий свет из окна режет глаза. Ему требуется всего лишь мгновение, чтобы удостовериться, что прилипшая к телу футболка не пропитана кровью, а жжение в легких – остаточное явление после редкого ночного кошмара. В доме тихо почти так же, как в его сне, но в комнате, в которой тени его страхов не посмеют показаться в лучах утреннего солнца, это успокаивает. В спальне минимум мебели, и деревянные стены когда-то охотничьего дома пусты – ни зеркал, ни трофеев. Первым, что было убрано из комнаты, стали безвкусные оленьи рога над камином, и он ничуть не страдает из-за отсутствия подобных украшений. Душ помогает прочистить мысли, но Уилл не может удержаться, чтобы не взглянуть вниз. Он подсознательно ожидает увидеть расплывающееся на идеально-белом кафеле пятно розовой крови, однако потоки воды, закручивающиеся воронкой у его ног, прозрачны. Чтобы отвлечься, он сильнее поворачивает хромированную ручку, пока весь не покрывается гусиной кожей, а тело не начинает подрагивать от холода. На то, чтобы вытереться полотенцем и аккуратно вернуть его на место, вытянуть из комода чистую футболку и белье, одеться и провести расческой по волосам, уходит не больше десяти минут, и, не глядя, протянув руку к очкам на прикроватной тумбочке, он чувствует себя готовым встретить новый день. Спуск по лестнице можно сравнить с пересечением черты в другой мир – остальной дом разительно отличается по стилю от его комнаты. Спальня в какой-то мере его убежище, но Грэм не возражает против более вычурного убранства, находя контраст символичным. Два неровных края фантастически непохожих реальностей, поначалу издевательски сшитые белыми нитками, разрослись, дополняя и глубоко проникая друг в друга, некогда соперничающие, а теперь неотделимые. Мужчина сомневается, что способен проглотить хоть кусочек в такую рань, но ненавязчивый запах еды и более насыщенный, раскрывающийся аромат кофе заставляют желудок напомнить о себе. На кухне царит идеальный порядок, который не нарушается даже во время готовки, и для Уилла это так же непостижимо, как и то, что его встречает ставшее неотъемлемой частью повседневной жизни приветствие: - Доброе утро. Ганнибал не поднимает головы, все так же склонившись над плитой, но он неизменно чувствует появление другого мужчины. Если бы не закатанные до локтя рукава, безукоризненно выглаженная светлая рубашка и брюки прямого покроя больше подошли бы для деловой встречи, чем готовки завтрака. Наряд не самый практичный и только подчеркивает их непохожесть (Грэм машинально одергивает футболку, чтобы казаться опрятнее), но Уилл уверен, что на тонкой ткани не останется ни пятнышка - Ганнибал просчитывает все движения наперед, стремясь к совершенству даже в самом тривиальном занятии. - Доброе, - отвечает Грэм, стараясь, чтобы севший после сна голос звучал ровно. Выходит недружелюбно. По лицу Ганнибала нельзя ничего прочесть, но Уилл не тешит себя мыслью о том, что усталый взгляд и изможденное лицо (так, словно плохой сон лишил его предыдущих часов отдыха) остались незамеченными. Словно ответ на его мысли, уголок тонких губ неуловимо опускается вниз. Недовольство. Доктор Лектер умеет слушать, но еще более ценно то, что он знает, когда молчание предпочтительнее. Уилл благодарен, что его пристально не рассматривают и не собираются третировать вопросами. Аккуратно выдвинув тяжелый дубовый стул, он занимает свое место за столом – как и его спальня, это еще один компромисс. Ганнибал предпочитает формальный прием пищи, что означает полную сервировку в просторной столовой, но она действует на Уилла угнетающе, поэтому тихое утро они проводят в кухне, оставляя излюбленную столовую для более значимых трапез. - Prima colazione all'italiana - итальянский завтрак, - с долей гордости Грэму презентуют его блюдо, которое, несомненно, могло бы удовлетворить утонченный вкус самого капризного гурмана. – Яйца пашот с добавлением прованских трав, сыр фета выдержан, как того требуют традиции, украшен свежим базиликом, ломтики груши сорта Мореттини и домашний хлеб с отрубями. Все питательные вещества сбалансированы в нужных пропорциях. По правде, Уилл мало что понимает в кухне, и его представление о завтраке не может соперничать с изобретательностью Ганнибала и его страстью к еде. Ни разу не озвучив это вслух, он, тем не менее, ценит эти маленькие знаки внимания. Лектер не любит повторяться, выбирая блюда под настроение или отходя от привычных рецептов, чтобы создать новые, каждый раз стремясь превзойти самого себя. Они едят в тишине, и Уилл пытается подстроиться под ритм второго мужчины, насладиться оттенками вкуса и непривычным для американца сочетанием продуктов. Тончайшие лепестки белка раскрываются под невесомым прикосновением ножа, обнажая нежную кремообразную сердцевину. Превосходный баланс вкуса и текстуры, пойманная частичка солнца, тающая на языке. Хрустящая булочка в его пальцах еще теплая, и Уилл разламывает ее аккуратно, чтобы не усыпать крошками льняную скатерть. Короткая, но искренняя похвала, легкий наклон головы как знак, что ее услышали, и Ганнибал собственноручно убирает тарелки и салфетки, чтобы поставить перед Грэмом жестяную чашку с дымящимся, но не обжигающим кофе. Бесхитростная грубо отполированная кружка – еще один символ привязанности к вещам из старой жизни. Она почти неуместна в царстве четких линий песочного и оливкового, и ее фальшиво-драгоценный блеск меркнет по сравнению с изящной чашкой из тонкого фарфора в длинных пальцах Лектера. Ганнибал находит некую простоватость и неотесанность Уилла забавной: тот настолько погружен в собственный мир, что уделяет лишь крупицы внимания окружающим его вещам и никогда не стремится к комфорту в предметах или выдержанному стилю во внешности. Искоренить расхлябанность и привить Уиллу любовь к красивым вещам стало бы незатейливо-простой задачей, но, поразмыслив, он отказывается от этой идеи. Ему нужен был равный, а не копия, и если гениальность предпочитает скрываться за толстой оправой дешевых очков, он не будет перечить, разбивая очарование непохожести. Требуется усилие, чтобы не поморщиться, когда Грэм тянется за сливками, щедрой рукой добавляя их в чашку. Вопреки здравому смыслу, Уилл терпеть не может черный кофе, предпочитая перебивать вкус молоком или сахаром. Сам доктор отдает предпочтение зеленому чаю, варьируя сорта для достижения вкусовой гармонии с приготовленными блюдами, но ежедневно варит кофе, избегая держать в доме растворимую отраву или приобрести машину, убивающую букет вкуса. Смирившись с тем, что Уилл отказывается начинать день без навязанного рекламой и нередко отвратительного пойла, Лектер заказывает лучшие сорта почтой до востребования на фальшивый адрес. К его удивлению, зачастую равнодушный к напиткам Уилл всегда замечает подобные перемены – возможно, он не так уж безнадежен в тонкостях кухни. Доктор прикрывает глаза и осторожно вдыхает аромат традиционного утреннего чая, заваренного с соблюдением тех маленьких хитростей и советов, которыми в юношестве с ним делилась леди Мурасаки, утверждая, что разбирается в них лучше любого китайского мастера. Воспоминание о ней почти осязаемо – безупречная гладкость волос, немного капризный изгиб вишневых губ и свежие нотки жасмина. Грэма что-то гложет. И без того неразговорчивый, сегодня молчание окрашено меланхоличной отстраненностью. Он рассеян, и вот уже несколько минут напряженно смотрит поверх плеча Лектера, пытаясь в чем-то разобраться. Вселенная в его голове причудливее всего, с чем раньше встречался Ганнибал, хотя прозорливо острый ум пропитан эмоциональными откликами, ослабляющими и делающими мужчину почти всесильным. Робость в действиях и безграничная извращенность мысли, сострадание и расчетливость, ворох привычек и моментами полная непредсказуемость – открывать новые грани увлекательно, пожалуй, даже больше, чем шлифовать существующие. Догадаться о причине, по которой его взъерошенный сотрапезник непреднамеренно игнорирует происходящее, несложно, впрочем, доктор все равно спросит его об этом, но позже. Время бесед еще не настало. - Я на рыбалку, - сообщает Уилл, щепетильно споласкивая чашку. – Покормлю Макса и компанию по пути. Ганнибал слегка наклоняет голову, давая понять, что услышал, и поднимается, чтобы достать из холодильника бережно упакованный в коричневую бумагу сверток. - Возьми, - скорее, это вина Уилла, чем умысел: на мгновение их пальцы соприкасаются, когда он неловко обхватывает руку Ганнибала вместе с передаваемым полдником, однако, доктор ничем не выдает, что от него не укрылась вспышка замешательства. – Я хочу пригласить сегодня на ужин Джека, ты не против? - Нет, - машинально отвечает Грэм, и понимает, что это действительно хорошая идея. Джек отпустил прошлое, и Уилл хочет думать, что тоже простил его. Он довольно частый гость в их доме, частично потому, что единственный из их предыдущей жизни поглощает еду с детской непосредственностью и восторгом, что льстит и вдохновляет Ганнибала. Все еще требовательный и жесткий босс на работе, несмотря на то, что годы одиночества непривычно смягчили его, при личном общении он сдерживает свою критичность и желание руководить. Главе ФБР достаточно того, что жребий брошен: между получением в свое распоряжение воображения и мозгов Уилла Грэма и повторной поимкой Ганнибала Лектера, он цинично выбрал более выигрышный вариант. Уилл больше не боится примерить на себя чужое безумие, теперь у него есть, куда вернуться, и человек, который не даст чудовищам из его сознания вырваться на волю, чтобы навредить другим. Крофорд всегда задает два обязательных вопроса: "как ты?" и "как он?", довольствуясь простым кивком головы или бесцветным "все хорошо, Джек", и они больше не говорят об этом, если того не захочет сам Грэм. Наверняка Ганнибал слышит те же вопросы, стоит Уиллу удалиться из комнаты, но он не переживает из-за возможных ответов: тактичность не тождественна сокрытию правды. На улице его почти сбивает с ног свора собак, и мужчина только чудом удерживает равновесие. Уложив пакет с едой на сиденье пикапа, а удочку – в кузов машины, Грэм направляется к низкому сараю, чтобы насыпать корм неугомонным подопечным. Из всех собак он назвал только одну: огромный черный ньюфаундленд, мелочно планируемый быть окрещенным Джеком (тот так же неожиданно и шумно напомнил о себе, прочно обосновавшись в его жизни), откликается только на кличку Макс. Остальные псы, сбегающиеся на бесплатную кормежку, редко подолгу задерживаются в окрестностях. Ганнибал не высказывает неудовольствия до тех пор, пока эти неопрятные комки шерсти находятся вне дома, не пресекая попыток Уилла возиться с ними на улице.   Грэм давно перестал следить за временем. Дни, так похожие один на другой, измеряются событиями, но никак не часами. Мир разделился на фрагменты, и хотя осколки прошлого преследуют его сны, им не соперничать с привлекательностью настоящего. Ему не хочется думать, что полтора года с Молли были всего лишь репетицией, заполняющей время, или попыткой уйти от себя. Вместе с женой они часто смеялись, но Уилл не помнит, было ли веселье искренним. Он был с ней счастлив, несомненно, был, но его любовь ничем не походила на одержимость. Один пропущенный звонок, второй... Маленькие предательства в момент слабости, которые трусливо было бы ставить ей в вину. Наверное, он никогда бы не отважился бросить ее, но Молли не выдержала первой. Девушка действительно не понимала, на что отправляет Уилла. Конечно, никто не предполагал, что Красный дракон проследует за Грэмом до порога его дома. Фотоотчеты сцен убийств кажутся всего лишь жуткими картинками, которые не имеют ничего общего с подпитываемой животным страхом угрозой потерять сына. Молли обещала, что не изменится, но Уилл не стал напоминать ей об этом. Слову Ганнибала он верит безоговорочно. Кажется, стоит метко обозначить отношения с его бывшим психиатром, и это внесет в размеренную жизнь порядок и нормальность, которой ему никогда не достичь. Общество упорно навязывает стереотипы, но каждый раз, пытаясь примерить то, что медиа кричаще именует «меньшинствами» на себя, он невольно улыбается, с сожалением понимая, как подобная характеристика далека от истины. Ганнибал и он – не меньшинство, а всего лишь уникальны. Они не держатся за руки, демонстрируя привязанность, не обмениваются поцелуями, как знаком благодарности или сигналом зарождающейся похоти, не шепчут нежные признания и не дают друг другу ласковых прозвищ, обращаясь исключительно по имени. Ганнибал, конечно же, без труда смог бы классифицировать их… дружбу, но Уилл предпочитает не разрушать равновесие и взаимопонимание ненужными вопросами. Безмятежные дни иногда кажутся неправдоподобной выдумкой. Уиллу нравится, не таясь, рассматривать Ганнибала, когда он готовит – непосредственно к кухне его не подпускают, и уже само присутствие при священнодействии является огромной уступкой. Грэм не чувствует влечения к мужчинам, но уверен, что никогда не считал их тело физически привлекательным. Однако, он любит наблюдать за тем, как под выверенными точными движениями его бывшего психиатра еда превращается в произведение искусства. Оба знают, что деревенская идиллия - вовсе не мечта Ганнибала, который предпочел бы вернуться в Европу. Джек был против, да и сам Грэм чувствует, что не смог бы променять спокойствие природы на отмеченные грузом веков расписные своды церквей. Лектер говорит, что пишет книгу, а существующих комнат дворца памяти для него пока достаточно, и Уилл не видит причины в этом сомневаться. Он не может утверждать, что счастлив. Безмятежен, спокоен, удовлетворен – его восприятие уравновешено, и Уилл ничего не хочет менять. Непрошеный вывод назойливо вертится на кончике языка – Грэм не заслужил счастья, и это правильно. Между эйфорией и умиротворенным лимбо от отдал бы предпочтение последнему. Хотя это не совсем правда. Он не делает выбор между пестрыми красками и серой дымкой повседневности, он всего лишь тянется к единственному человеку, который всегда был его другом. Круг замкнулся, и возврат на отправную точку сулит дает шанс исправить допущенные промахи.