A Chipped Cup

Расплывшееся чернильное пятно перед глазами вовсе не такое однородное, как кажется поначалу - оно колеблется по краям, пульсирует агонией или наслаждением (тягучая боль может быть вестником как того, так и другого), дает возможность посторонним звукам пробиться сквозь него, пока растерянный мозг пытается определить положение тела в пространстве. Веки удается поднять только со второй попытки, но осознанное действие, пускай и дается с трудом, предпочтительнее рефлекторной реакции – он может быть уверен, что бодрствует, а не погружается в лабиринт хитросплетений настороженного воображения. Уилл садится поперек кровати, пытаясь избавиться от неясного беспокойства, возникшего отчасти из-за того, что он не хотел оставаться один. Не поднимая взгляда, он ощущает присутствие мужчины - Уилл редко уделяет внимание возможности чувствовать его, регистрируя его рядом на уровне бессознательной реакции: близость непрерывна, хоть и не всегда физическая. В его жизни не так много вещей и событий, которые не зависели бы от Ганнибала, и даже голос рассудка давно принадлежит не ему, оперируя терминами и понятиями, которые характерны для другого человека. Он натягивает на плечи простынь, кутаясь в мятую белизну почти инстинктивно: короткое танцующее пламя камина не даст озябнуть, но ещё полчаса назад кажущуюся естественной наготу тянет скрыть под импровизированной тогой. Горло неприятно распирает, словно под кадыком что-то застряло. Грэм пытается откашляться, и ему тут же приходят на помощь, протягивая хрупкий бокал. Ганнибал полностью одет, и даже его волосы уложены так, что подвергают сомнениям достоверность последних воспоминаний Уилла. Неужели ему почудилось, не было ни отчаянных попыток изменить обыденный уклад, ни ответного блика одержимости, и Ганнибал всего лишь заглянул пожелать ему доброй ночи после ухода Джека? Уилл проводит пальцами по шее, и не характерное прикосновение служит доказательством того, что отпечаток событий в его разуме вполне реален - ему вряд ли под силу сымитировать все ещё обостренную чувствительность влажной кожи и настойчивый запах мускуса, металла и тёплого озона, который не успел уничтожить потрескивающий огонь. Уилл принимает предложенный бокал вина, и на мгновение ему кажется, что темная жидкость чересчур густая, слишком похожая на... Он нервно сглатывает, пытаясь усмирить воображение и протестующий желудок, и прижимает губы к ободку. - Спасибо. Вино действительно довольно густое и слаще, чем обычно, хотя и отзывается терпкостью на корне языка. Ганнибал присаживается в кресло у камина, вдыхая аромат напитка прежде, чем его пригубить. - Тебе снова снятся кошмары. Это не вопрос, хотя и задан так таковой - интонация в конце идёт вверх, но ничуть не умаляет утверждения, и Уиллу нет смысла перечить тому, что знают оба. Ганнибал выбрал нечестную позицию, пламя слева от него отбрасывает не постоянные тени, придавая лицу иллюзию изменчивости, которая отвлекает и путает Уилла. Он мог бы из мелочности надеть очки, чтобы отблески также не давали собеседнику преимущества читать его, но в случае с Лектером трюк неэффективен, да и что ему скрывать. Мужчина просто кивает, поворачиваясь к Ганнибалу, и делает ещё один глоток, на этот раз стремясь лучше распробовать букет вина. Выбор именно этого сорта не мог быть случайностью, картина всегда складывается из подобных мелочей - согревающая лёгкость, вкрадчивая сладость, неожиданная и запоминающаяся нотка кориандра. - Расскажи мне, что ты видишь. Слова, которые он слышал десятки раз, но все так же впорскивающие яд глубже, даря возможность самостоятельно и кропотливо вытащить наружу тревогу и страх. - Кровь. - Будучи спокойным, в обстановке спальни, изученной до последнего завитка на дереве, где разворачивается приземленная и такая знакомая сцена, воскрешать фрагменты кошмара все равно неприятно. - Я в ней тону. Она повсюду, неумолимо пробирается вверх по телу, сковывает и душит, склеивает губы, холодом режет лёгкие - Уилл никогда не скажет этого вслух, стыдясь такого предсказуемого детского страха, и быстро моргает. Ганнибал никак не реагирует, холеные пальцы задумчиво скользят по обивке антикварного кресла - жёсткое, но с высокой спинкой, оно смотрится чужаком в пустоте комнаты. Уилл импульсивно подобрал его на распродаже, согласившись потратиться на то, чтобы перетянуть тканевую обшивку, но не стремясь сделать его комфортным. - Чья это кровь, Уилл? - низкий голос располагающе спокоен, слова размеренны и точны, хотя Ганнибал догадывается, кто виновник и катализатор подобных видений. - Твоя, - отвечая, Уилл пытается встретиться взглядом, хотя и не уверен в том, что способен его прочесть. - Кровь людей, которых ты убил. - Почему же тогда ты стремишься запятнать ею себя? - Это и моя ответственность. - Винишь себя за тех, кого мог бы спасти, если бы увидел меня раньше? Вопрос неправильный, это не так, все сложнее, и Уилл отрицательно мотает головой. Нужно ли объяснять, что он чувствует, копаться в затишье эмоций, или же оставить их на десерт подсознанию? - Я смотрю вокруг и не всегда верю, что это настоящее. Может, я проснусь в больнице или один у себя дома, и по кусочкам буду восстанавливать очередную галлюцинацию, понимая её недостижимость. - Слишком примитивно для твоего разума, - возражает Ганнибал,- ты не опустился бы до создания предсказуемо простых сценариев. Хотя, лестно знать, что ты отождествляешь свою жизнь с идиллией. - Ты не испытываешь вины, - молчаливое согласие ясно читается в лёгком наклоне головы, - но для меня напоминание о прошлом... - Уилл не знает, как описать ноющее сожаление, которое волочится следом за ним. Он добровольно живет с убийцей, которому чуждо раскаяние, и, не веря в равновесие мира, все равно проецирует его на себя. - Навязанные перемены не приживаются, потому что ты сам не готов их принять? Ганнибал изменился, так быстро и неправдоподобно, что любому бы стало не по себе. Уилл первые месяцы искал трещины и зацепки, расчет и знаки притворства, отражение потрошителя в спокойных глазах, хоть что-либо, от чего ему стало бы неуютно, натыкаясь только на уравновешенную искренность. Неудачи расстраивали. Не потому, что он хотел подтвердить клочки загнивающих подозрений, а из-за липкого осознания собственной ущербности. Уиллу было непросто влиться в по-настоящему спокойную жизнь, он слишком привык к ожиданию того, что его помощь понадобится, что период затишья неминуемо окончится, и принять долгосрочную статичность он не мог. Он видит Джека, который, не задумываясь, придёт на ужин, наблюдает за тем, как безмятежно тот беседует с Ганнибалом, ничуть не смущаясь при виде глубокой ложбинки шрама, оставленного им же на выпирающей скуле, и понимает, что не сможет сам поступать по другому, когда составляющие уравнения остались прежними. Из его жизни ушёл страх, и даже гротескные сцены за пластиковой жёлтой лентой полиции не внушают того потрясения и ужаса, который должны бы. Уиллу кажется, что он потерял что-то важное, и сожаления превратились в попытку удержать ценное прошлое, которое он раньше стремился забыть. - Тебе не хватает прошлого азарта? На первый взгляд вопрос нелепый, но он не может произнести однозначное нет. Работая на Джека, он тосковал по утраченной возможности преподавать, не заботясь об ином, погрязнув в планах поимки подражателя, ему недоставало простых расследований, а теперь оказалось, что ему нужен былой адреналин и эйфория охоты. - Я не скучаю по боли. Постоянная бдительность, напряжение, ощущение загнанности и непредсказуемость - нет, ему не требуется беспросветная тоска, чтобы быть живым. - Боль заставляет нас меняться, совершенствоваться, приспосабливаться к окружению. Если убрать её, человек резко останавливается, хотя умственно может быть к этому не подготовлен. Ганнибал переживает боль не так, как остальные. Изгибы шрамов на предплечьях, выпуклая розовая плоть над клеймом, оставленным Мейсоном, асимметричные звёздочки на месте прошившей тело пули, побледневшие следы порезов на щеке - всего лишь эхо причиненных неудобств, но никак не воспоминания об агонии. Для него пытка скрывается не в ответе нейронов на повреждение, наверное, поэтому он так хорошо понимает, о какой именно боли говорит Уилл. - Думаешь, я привык к вечной гонке, хотя первым стремился её прекратить? - Безучастность, как если бы в один момент он перестал быть важным. Так, словно все, зависящее от него уже было сделано. Уилл едва слышно вздыхает. - О чем вы говорили с Джеком? - Он хотел, чтобы я почаще бывал с ним, во избежание твоего пагубного влияния. - Это вызвало твоё раздражение? - Я не просил совета. Меня все устраивает. - Но после его слов ты почувствовал себя незначительным. - Он... Дал понять, что я слишком изменился. - Ты чувствуешь, что он прав? - Нет. Скорее, наоборот. - Ганнибал подстраивался под него, но Уиллу было нечего предложить взамен. Как долго можно существовать без прежней охоты, и кто первым не выдержит? - Ты правда собираешься встретиться с ней? С агентом Старлинг? - Вполне возможно. - Почему? - Невежливо отказывать в просьбе, к тому же, это может быть... увлекательно. - Чем она тебя заинтересовала? - Беделия утверждала, что Ганнибал одержим им, эгоистично требуя взамен равноценную отдачу, всецело овладевая вниманием интересующего объекта. Соблазн познать новое и окунуться в интригующий мир другого человека, особенно если для достижения истины необходимо аккуратно отделить очевидное слой за слоем, может оказаться губительными как для исследователя, так и пациента. Возможно, укоренившиеся привычки дадут о себе знать, но что, если для Уилла влезть в изношенную, но такую знакомую шкуру преследователя будет облегчением? Интуитивно он понимает, что Лектер не станет повторяться, презирая однообразность, и от этого будущие перемены предстают в ещё более зловещем свете легко. Несоответствие ожиданиям, пресыщенность его обществом - Уилл не сомневается, что в один день Ганнибал будет готов попробовать новое блюдо, исчерпав возможности разнообразить привычное вариациями соуса. - Пока ничем, - медленный ответ, ровный, безличностный тон, как если бы слова взвешивают, оттягивая необходимость вынести вердикт. - Я питаю слабость к сиротам, искалеченным душам и сломанным вещам. Фраза смутно знакома Уиллу, но он не хочет уточнять, в какую категорию относят его. - Как ты считаешь, почему я не выбросил чашку? Уилл допивает вино и криво ухмыляется - всё-таки беседы о разбитой посуде не избежать, хотя на этот раз ответственность в полной мере лежит на его неловкости. "Как напоминание о том, что не стоит доверять мне что-либо ценное", колкость так и просится наружу, но Грэм сдерживает неуместный порыв. Ганнибал всегда готов его выслушать, но не станет терпеть открытую насмешку, когда он пытается донести что-то значимое. - Мы часто принимаем за несовершенство то, что отходит от каноничных рамок идеала, даже на бессознательном уровне отвергая непохожесть, хотя стремимся быть уникальными. Изменения проходят как незаметно, так и в одночасье, не оставляя отметин или покрывая ранее гладкую поверхность трещинами. - Ганнибал, отставив бокал, поднимается из кресла. Баюкающие неспешные шаги, едва уловимый выдох прежде, чем пальцы закрываются во влажные тёмные волосы, осторожно массируя кожу затылка. - Разбиться или надколоться - это выбор также и чашки. Уилл не совсем понимает, что ему хотят донести, но сам низкий голос, размеренно плетущих хрупкую цепочку из звуков, мягкие, успокаивающие движения, от которых хочется блаженно зажмуриться, и, проявив слабость, спрятать лицо в пушистом халате. - Сдается мне, части подобных терзаний можно было избежать, если бы я чаще брал на себя роль… ведомого. Уилл удивленно моргает, теряясь в догадках, и будь то усталость, которая сужает круг возможных ответов, или же пресловутое шестое чувство, но услужливое воображение своеобразно толкует возможность лидировать, почувствовать себя главнее, быть значимым. Картинка под веками яркая, хотя краски и приглушены. Уилл видит линию выпирающих лопаток, похожих на угловатые крылья, и широкие плечи, свои руки, жадно шарящие по открывшейся белизне кожи, и бугристый, слишком гладкий, круг затянувшегося клейма, и что-то странное толкает его вперед, заставляет наклониться, провести по нему языком, стереть губами, оставить собственную метку. Стон в его воображении полон щемящего стыда, и хочется повторить его снова, увереннее, торжествующе, сжать покорные бедра руками, с восхищением наблюдать за тем, как вдоль позвоночника стекает капелька пота, теряясь в ямочке на пояснице, и как Ганнибал прогнется, призывно и - хочется надеяться - нетерпеливо, и самому качнуться вперед, игнорируя плавящий жар, стекающий к паху, хотя поддаться искушению и раствориться в нем будет так легко. Уилл прикусывает внутреннюю сторону щеки, когда лицу становится по-настоящему горячо, а щеки словно пылают. Ганнибал все еще пристально смотрит на него, и даже не поднимая глаз, он уверен, что тот знает, что мелькнувшая вспышка безумства - одна на двоих, и отрицание не спасет. - Да, - шепот пробирает до мурашек, и Уилл мнет в руке край простыни, уязвимый и раскрытый до предела, снова в милости у победителя. - Но не сегодня. Ганнибал наклоняется, и в груди Уилла тянущая пустота - сердце увеличивается и бьется где-то в горле, неужели он действительно собирается… Оцепеневшее тело не способно шелохнуться, хотя разум разрывается между желанием поджаться навстречу и отпрянуть, но высокомерно сжатые губы полностью игнорируют его собственные, прижимаясь к виску. Ласково-теплые, они дарят возможность снова дышать, а рука, в последний раз скользнув по волосам, оставляет за собой ощущение покоя. - Спи, Уилл, - тихо прибавляет Ганнибал, и с ним не хочется спорить, особенно, когда еще слабые, рассеянный солнечный свет воришкой пробирается сквозь плотное стекло окна. - Сегодня никакие кошмары тебе не грозят. Уилл вяло кивает, проталкивая правую ладонь под прохладную подушку. Конечно, будет именно так, как сказал Ганнибал, нет никакой причины ему не верить. Битва бархатистой ночи проиграна, и утро вступает в свои права, пока Уилл Грэм погружается в зыбкий мир сновидений с легкой улыбкой.