A Chipped Cup

Уилл не может уснуть из-за вполне обоснованного страха, что кошмар повторится, хотя в бессоннице с равным успехом можно винить крепкий кофе. Подсознание, обманчиво-смирное, выжидает удобного момента, чтобы затянуть его в трясину зыбких подавляющих образов. Ему жарко, но, стоит только раскрыться, становится неуютно. Мужчина вздыхает и переворачивается на живот, выискивая прохладное место на подушке, надеясь, что это поможет хоть ненадолго задремать. - Я войду? – в голосе нет вопросительной интонации и фраза похожа на предупреждение, однако от Уилла все же требуется ответ. Ганнибал стоит в дверях, не вторгаясь в спальню без одобрения. Тонкий домашний халат, вопреки логике, придает ему почти абсурдную официальность. Возможно, дело в осанке – без очков Уилл не может подробно рассмотреть его лицо, но он уверен, что ни в фигуре, ни в хищно вырезьбленных чертах нет ни намека на расслабленность. Любопытно, что Грэм не запер дверь: просто забыл, хотя регулярно таким способом отгораживается от внешнего мира, или же это было намеренное импульсивное приглашение, которое скользнуло незамеченным из-за других тревог? В любом случае, Уилл не отвечает, и, сев на кровати, тянет футболку вверх, чтобы избавиться от сковывающей ткани. Пальцы Ганнибала сухие и горячие даже тогда, когда кожа Грэма покрывается испариной. Он не может дать определение тому, что они занимаются, чаще всего, словно выпадая из реальности, но, в отличие от его снов, это долгожданное избавление от рамок настоящего. Если бы требовалось описать происходящее, Уилл, пожалуй, сказал бы, что это похоже на грозу. Вначале – всего лишь предчувствие, едва уловимый будоражащий аромат грядущих изменений в воздухе. Затем он сгущается, щекочет ноздри, дает почувствовать странный азарт. Вы можете догадываться о том, что вот-вот случится, но никогда в точности не предскажете, будет ли дождь стремительным и быстрым, или ровным и затяжным, стоит ли бежать в укрытие, чтобы избежать разрушительной силы, или же прогулка под ливнем станет лучшим воспоминанием за сезон. Недолгое ожидание – и первые капли достигают земли, дрожащими бусинами оседая на замысловатой паутине воспоминаний, которая со временем украсит дворец памяти. Невесомые, они словно изучают обстановку, растекаются и тают на коже, давая дорогу следующим смелым ручейкам воды, омывающим тело, очистить его от пятен прошлого. Вдалеке слышен мерный раскат грома, хочется запрокинуть голову, почувствовать живительную влагу, вобрав ее в себя всю, без остатка, жадно ловить губами капли, пока ты сам не станешь частью грозы, растворяясь в новообретенном ликовании. Небольшая боль – приемлемая плата за перерождение, когда барьеры, созданные десятками лет, расступаются, чтобы впустить перемены. Все, что делает Ганнибал, в первую очередь, забота и своеобразная терапия. Доверие, беззащитность, попытка узнать друг друга – когда заканчиваются необходимые комбинации фраз, они просто используют иной, более древний, язык. Чувственный плавный ритм сводит с ума, мучительная пытка и одновременно самый освобождающий опыт из возможных. Уилл первым нарушает синхронное дыхание, как и такие же умело-ровные движения. Он кусает губы, когда оставаться неподвижным становится выше его сил, а судорога выгибает напрягшееся тело дугой. Мужчина прикрывает рот ладонью, пытаясь не потревожить довершенное единство хриплым стоном, но Ганнибал, как всегда, убирает его руку, пригвождая запястье к матрасу: ему не нравится, когда Грэм причиняет себе физический вред или сдерживается. Знакомое, хотя и неповторимое движение что-то неправильно меняет, а когда его бока сжимают угловатые колени, натянутая струна внутри рвется. Уиллу не хочется чувствовать себя в спасительном коконе опеки, его не удовлетворяет безучастность принимающего, за ним не нужно постоянно присматривать и защищать. Изогнувшись и ухватив Лектера за плечи, отталкивая, но и сохраняя баланс, ему удается сесть. Выходит довольно неуклюже, особенно, когда приходится повозиться, чтобы подогнуть ноги под себя. Ганнибал не препятствует, спокойно наблюдая, и эта невозмутимость злит. Уилл осознает, что раздражение исходит вовсе не от поддержки и молчаливого понимания, но когда он начинает двигаться, эмоции, плавящие изнутри, только усиливаются. Он надменно возвышается над Ганнибалом, и пьянящая власть подталкивает на бесчинства. В чертах доктора на миг рябью мелькает удивление, пробиваясь сквозь сросшуюся с его лицом маску бесстрастности. Довольно быстрые взлеты и рывки вниз, не имеющие ничего общего с предыдущими расчетливыми покачиваниями, и сопровождающее их низкое шипение – непривычно, он не был к этому полностью готов - застают того врасплох, и привкус маленького триумфа покалывает на языке. Кожа Ганнибала, поглощающая серебристый свет луны, болезненно светлая, она не может принадлежать человеку, и Уилл верит, что сейчас перед ним иное существо. Он с напряжением вглядывается в провалы глазниц над гротескно выпирающими скулами, надеясь отыскать в них однозначное объяснение того, что с ним происходит. Уиллу хочется снова всколыхнуть эту невозмутимость, раздробить ее на беспомощные осколки. Он позволяет себе больше обычного, но не вызывает этим ничего, кроме любопытства. Ганнибал спокоен, словно хозяин, слегка ослабивший давящий ремешок на ошейнике своего пса, но не прекращающий изредка из-под опущенных век бросать зоркий взгляд, отслеживая перемещение подопечного. Уиллу не нужно снисхождение и ленивое соучастие, он жаждет разделить ту удушающую безысходность, которая туманом расползается по венам. Он смотрит на презрительную гладкость губ - осмелится ли он раздвинуть их языком, обнажить и ощупать клыки, узнать, хранят ли они вязкое послевкусие последней жертвы. Возможно, но не сегодня - от постыдной мысли под ребрами ноет и сладко сжимается, ее следует оставить на потом, украдкой рассмотреть наедине, как украденную драгоценность. Грэм резко тянет за густые волосы на затылке, вынуждая запрокинуть голову. Ему нужно видеть, он хочет принять и поглотить то, что предлагает блестящая бездна зрачков. Он не ищет наслаждения, он жаждет покорить, вобрать, слиться с этим не-человеком, всматриваясь в два темных глаза, поглощающих мрак, чтобы сторицей вернуть миру накопленную тьму. Сильные руки на бедрах усмиряют и пытаются его направить, сдерживая хаотичные движения и заставляя найти более удобный угол – да, так действительно лучше. Уилл вряд ли сможет выиграть эту гонку за первенство, не будет побежденного или сдавшегося, но желание продлить мгновение, доказать, что все это не манипуляция, что он зачинщик и ведомый, что это также и его замысел, почти осязаемо. Он сжимает в пальцах до этого безупречно уложенные волосы, недавно подрезанные кончики дразнят подушечки пальцев гибкими иглами, и с мстительным удовольствием нарушает порядок, не давая вырваться. Уилл перехватывает узкую кисть, когда мужчина опускает руку между их телами, намереваясь обхватить его пальцами, накрывает ладонь своей рукой, сравнивая, подходят ли они друг другу, совпадет ли размах обтянутых кожей косточек и сухожилий, могут ли они по переплетению и изломам невидимых сейчас линий считаться равными. Ему нужно пробиться сквозь отстраненность, сделать что-то неподобающее, что-то грубое и кричаще-вульгарное, то, что Ганнибал не одобрит. Уилл зарывается носом в раскрытую ладонь, трется о расслабленные пальцы, не думая, вбирает их в рот, изучая мягкие выпуклые подушечки и разглаживая их узоры, вбирая глубже, обхватывая твердые костяшки губами, подаваясь назад, пока зубы не натыкаются на узкие полукружья ногтей. Ганнибал словно каменеет, а затем с силой грубо тянет его вниз, и Уилл почти осязает то же, что и он - влажный язык, увлеченно и беспорядочно вылизывающий нежное местечко между пальцами, обвивающийся вокруг них, тесный шелковистый жар рта, путанные повторяющиеся движения, сбивчивое дыхание, которое холодит едва прочерченные дорожки на коже. Уилл прерывисто выдыхает, когда его резко прерывают, но он добился того, чего хотел - интерес сменяется жадностью, в приоткрытых губах скользит жестокость, из движений уходит порядок и контроль, и он ненасытно ловит эти перемены, яростно подаваясь навстречу и дробясь на противоречивые фрагменты себя. Острые пальцы проникают под влажную кожу, гладят плоские вершины позвонков, собирают его обратно, с пронзительной осторожностью переплавляя напряженные мышцы, но до конца не зная, что можно вылепить из податливого материала. Руки увлеченно очерчивают старые шрамы, чтобы стереть прошлые или создать набросок для новых, сжимают, порхают и надавливают, запоминают уже десятки раз изученные контуры, раскрывают и оголяют еще больше, не оставляя возможности утаить даже то, в чем Уилл не спешит признаться себе. Ладонь между лопатками пытается покрыть как можно больше кожи, пометить, уделить внимание каждой вибрирующей клеточке. Уиллу хочется отплатить тем же, повторить движения в зеркальном порядке. Ногти царапают затылок, спускаются к плечу, цепляются за выпирающую ключицу – жаль, что они не оставляют отметин, разбавляющих призрачную бледность. Прижимая руку к груди, он ожидает словить бешенный ритм трепыхающегося сердца, вторящий собственному, но пульс Ганнибала не сопоставим и с долей того сумбура, который выжигает Уилла изнутри. Этого мало, он недостаточно близко, и мужчина наклоняется вперед, вжимаясь в чужое тело, желая прорости и слиться безвозвратно. Собственные пересохшие губы прижимаются к шее, и он понимает, в чем ошибка. Видеть, чувствовать, ощущать запах и слышать – слишком обыденно, и для совершенного единства требуется последний штрих. Даже легкое прикосновение к впадинке у основания плеча вызывает дрожь – медь и соль, приглушенный отголосок крови, пульсирующей под его языком. Уилл зажмуривается, когда его стискивают так, что невозможно вздохнуть, а сердце болезненно расширяется от восторга. Он пытается постичь неуловимые нюансы, впустить в себя больше, насытиться щекочущим нёбо вкусом, но все обрывается слишком быстро. Надрывный стон разочарования, когда жёсткие пальцы на загривке насильно отстраняют его, удивляет самого Уилла. Он понимает, что переступил написанные границы дозволенного, но встречает осуждение во взгляде с вызовом. Глаза Ганнибала слегка влажные и оживлённые, они выдают возбуждение их обладателя на лицемерно-спокойном лице, молчаливо рассказывают историю об ослаблении контроля, за ниточки которого так непродуманно дергал Уилл. Ладонь, охватившая шею, немного смещается, большой палец ласково проводит по беззащитному горлу, ещё раз и ещё, зачарованно изучая размытую границу, где жёсткие волоски сливаются с неподобающе мягкой кожей. Уилл ощущает себя мотыльком, пригвожденным к дощечке энтомологической булавкой: взгляд Ганнибала удерживает на месте, пронизывает насквозь, вскрывая без скальпеля, застревает в позвоночнике, ноет и выкручивает, расползается, подчиняя и парализуя безоговорочной властью, пока не начнешь думать, что теряешь рассудок от боли, но мгновение спустя с восторгом принимая её, как самое изысканное удовольствие. Лектер улыбается, словно мысли и бессвязные образы из сознания Уилла всплывают на поверхность, но в собравшихся морщинках на лице прячется вовсе не веселье. Грэм чувствует себя пойманным до того, как осознаёт, что произошло, а большой палец доктора, лениво очертив кадык, вжимается в горло под ним. Вопреки инстинкту, Уилл не пытается сделать вдох. От Ганнибала не исходит угроза, он смотрит открыто и тепло, лукавость в чертах сменяет полувосхищение, пока вторая ладонь обнимает его запястья. Удары сердца растягивают время, но оно действует против Уилла. Оставшийся в легких воздух давит на грудную клетку, превращаясь в липкое жжение, сигнализируя о борьбе тела за причитающийся кислород. Перед глазами плывет, мужчина дергается, но как он ни пытается, силы не хватает вырваться из сковывающей руки, чтобы оттолкнуть вторую. Горло сводит спазм, мысли загнанно бьются о треснувшую клетку рассудка, вторя судорожным движениям тела. Не родившийся крик запечатывают гладкие уверенные губы, Ганнибал пьёт его дыхание, забирает себе его боль и его беспечность, пропуская их сквозь себя и даря солнечное спокойствие. Внизу становится жарко и влажно, напряжение сковывает тело, чтобы схлынуть сладкой волной, забирая все эмоции, опустошая и убаяюкивая, пресыщая его. Ясность не становится откровением, но извивающиеся обрывки догадок стройным рядом стекаются в понимание Он хаос и разрушение, которое всколыхнет спящее море и заразит тлеющий огонек своим безумием, он созидание и умиротворение, способное усмирить пробудившегося зверя. Уилл Грэм не уверен, что он когда-либо существовал физически, рассыпаясь мельчайшими крупицами нереализованных стремлений, а в отдалении шумит гроза.