Агент без права выбора

После того, как мы с Морс развелись, жить стало легче, да и проще. Сначала было как-то непривычно без ежедневных истерик моей жены, но к хорошему (я про тишину и покой) быстро привыкаешь. Я был рад избавиться от каких-то обязательств перед девушкой, да и строить из себя примерную и счастливую семью устал. Когда-то я любил Бобби, может, и сейчас люблю, но просто, как человека, который долгое время был рядом со мной. Назову это — привычкой. Наши с ней отношения в конец испортились, но я стараюсь наладить с ней общение, чтобы хотя бы быть для нее просто хорошим другом. Она обижена, даже развод не хотела давать из принципа — моя же была идея, а не ее. Но вот, теперь я свободный человек, который соответствует нормам любого агента. Да, агентом быть проще, если у тебя нет семьи. Ты не думаешь на заданиях о том, что в случае чего — оставишь жену и детей без отца, да и банальные ссоры могли влиять на твою уверенность и настроение. Правда теперь в моей жизни появилась Наташа (она была в ней давно, но теперь стала для меня еще ближе). Нас всегда тянуло друг к другу, хотя мы с ней очень разные. Нет одинаковых и идеальных людей, но Романофф делала меня счастливым по-настоящему. Нам не нужны были какие-то признания и свидания, долгие ухаживания и флирт. Нет. Мы жили под кредо — „здесь и сейчас“, подчинялись секундным порывам и желаниям. Мне это нравилось — жить так, как хочешь ты. Я не старался ходить вокруг да около, если хотел чего-то, а моя напарница подчинялась тому же принципу. Мечта любого мужчины — женщина, которая знает, чего хочет, да еще и делает все, чтобы желаемое сбылось. Таша могла просто подойти ко мне после задания, снять с себя футболку и сказать, что ей немедленно нужен я. Точнее секс со мной, причем сейчас же. В такие секунды я любил русскую еще больше — за ее прямолинейность и страсть. Я знал, что это куда действеннее каких-то слов. Я понимал с самого начала, что помешать моей относительно нормальной жизни могут две вещи: Ник и смерть. Даже не знаю, что из этого ужаснее? Мой непосредственный начальник с его безумными идеями или же быстрая смерть? И вот, снова… Фьюри вызывает к себе, но не разрешает и думать о том, чтобы рассказать о „походе“ к нему даже мушке. Странно, да? „У нас всегда секретные миссии. Мы не имеем привычки, посвящать в свои дела всех вокруг. К чему такая паника? Такой надзор?“ Я даже подумать не мог о том, что этот разговор раз и навсегда изменит мою жизнь. Мне нужно исчезнуть, чтобы выполнить задание. Не просто исчезнуть —, а стереть себя из жизни. — Мне придется… что, умереть, чтобы достигнуть нужного уровня? — пошутил я, точно попадая в цель. — В чем-то ты прав. Да, ты должен будешь официально уйти из жизни. Числиться в погибших. Сказать, что я чуть язык не проглотил — ничего не сказать. И вот… целый час я прибывал в состоянии — мир сошел с ума или же а_нет_это_Фьюри_свихнулся. Иначе как назвать то, что он хотел сделать? Самое паршивое — я не мог отказаться. Он мой начальник — я выполняю его приказы. Я в первую очередь агент организации. И вот, Ник смягчает свой тон, чтобы я немного успокоился, хотя я и не выдаю того, что взволнован. Что я скажу Наташе? — Никто не должен знать об этом. Романофф в первую очередь. — словно прочел мои мысли Ник, а я лишь нахмурился и кивнул. И вот. Я опустошенный пытаюсь прийти в себя, находя утешение в зале для тренировки навыков. В голове миллион мыслей, но одна не дает покоя. «Что будет с Наташей, когда я „умру“?» Мы были с ней в отношениях, хоть я и не предлагал ей встречаться. Не тот возраст, чтобы играть в свидания и подарки. Я знал, что Романофф любит меня, да и я… я любил ее. „В первую очередь — я агент“. Эта фраза стала для меня девизом на последующие недели. Я старался вести себя, как раньше. Отнестись ко всему проще — просто задание. Ник еще пару раз вызывал меня к себе, чтобы ввести в курс дела. Сколько времени он мучил меня тем, что говорил о задании? Наставлял, поучал, рассказывал детали. Нет, он оттягивал все это… Чтобы я потом ночами не спал, думая о том, что я вру любимой женщине. Как бы она поступила? Согласилась бы выполнить задание или послала Фьюри к черту? — Вы пойдете на задание, которое мы подстроим для твоей смерти. Выглядеть все будет натурально… Я дальше даже не слушал, ибо мне мешало сосредоточиться на всем сердце. Бешеное, оно вырывалось из груди от осознания того, что „конец“ близок. Я был бессилен, поэтому только сейчас осознал, что поступаю как последний ублюдок.

Это самое тяжелое в секретной работе — лгать людям, которые дороги.

Задание простое, но я веду себя, как обычно. Стреляю из лука по нападающим, стараюсь напомнить Таше, что надо быть аккуратнее в ближнем бою. Сам же стараюсь не думать. Вообще, не думать. Действую по инерции, как робот. Слышу в наушнике голос Ника (сам Фьюри дает мне указания!), который говорит, что нужно подождать секунд тридцать до взрыва — не убегать. — Тридцать, двадцать девять… Я слышу этот голос, отсчитывающий секунды моей жизни. Замираю на месте, зову Наташу. „Господи, гори в Аду за это!“ — проклинаю я себя или же Ника мысленно. Романофф явно ничего такого не ожидала, особенно, когда я притянул ее к себе и поцеловал в губы требовательно. Последний поцелуй — пусть знает, что я любил ее. — Десять… Я выдыхаю в губы жаркий воздух. Так бы и стоял здесь целую вечность, только бы не выпускать из своих рук русскую. Командую бежать, а сам даже знаю, когда произойдут взрывы. Первый. Сердце в груди падает… еще пара — и все. — Беги, Наташа! — кричу я, когда мы убегаем. Все рушится, дым, запах гари… Я ничего не вижу, но знаю, что мне осталось немного по сценарию. Напарницу отбрасывает в сторону, а я слышу указания Ника, но все же успеваю крикнуть: — Нееееет… Эмоции взяли вверх. Я беспокоюсь за Романофф, но делаю все по плану. Падаю на пол… как раз удачно порезав ладонь об обломок стены. Задерживаю дыхание и понимаю, что лучше бы я сейчас и правда умер. Чувствую, что девушка смотрит на меня. Мне хочется… как обычно открыть глаза и прошептать, что я в порядке… — Все! Агенты сделают свое дело — бегом оттуда. Мы тебя ждем. Я встаю и смотрю на Романофф. Она без сознания, но мне так хочется, чтобы она сейчас очнулась и увидела, что я жив. Я бы с радостью обнял ее и самостоятельно вынес отсюда, но обстоятельства. — Прости меня… — шепчу я тихо, сжимая кулаки. Должен уйти… Меня уводят другие агенты, обступая Ташу. Куда меня ведут? Зачем? Я просто уже ничего не понимаю, да и не хочу понимать. Фьюри рассказывает, что я уже через неделю буду на месте N, но я почти не слушаю его. Все думаю о Романофф, которую вернули на базу и разместили в лечебном центре на пару дней. — С ней все в порядке. Она уже знает, что ты погиб. Я молчу. Зачем мне спорить с Ником? Разве он поймет меня? Её? У него все просто, даже то, что у Наташи умер ее напарник и мужчина. Мне запрещают выходить куда-то, но Фьюри зачем-то решает показать мне же „мои похороны“. Ему нужно было работать каким-нибудь садистом, а не агентом! Диск с записью я так и не посмотрел. Не хочу расстраивать себя…

Now that I know what I'm without, You can't just leave me. Breathe into me and make me real. Bring me to life.

Сколько прошло времени? Целый год. Год работы под прикрытием, с новым именем и биографией. Я ничего не знал о всех тех, кто был у меня в памяти год назад. Ник давал указания раз в месяц, но ничего не рассказывал о моих друзьях, потому что понимал — мне лучше не расстраиваться. В перерывах между слежкой за неким лицом у меня было много свободного времени, даже было непривычно. Я старался проводить часы в спортзале, чтобы не терять форму, да и так не будет повода думать. Когда я решился посмотреть диск с записью собственных похорон? Наверное, тогда, когда ужасно соскучился по Таше. У меня даже не было ее фотографии, а диск я сберег… да и то Фьюри про него забыл — иначе собственноручно бы меня задушил. Я нарушал правило — имел при себе вещь, которая способна раскрыть, кто я на самом деле. И вот запись со скрытой камеры, встроенной кому-то в костюм. Людей не так много — только самые близкие. Не думал, что когда-то буду смотреть на то, как люди оплакивают меня. Некоторые друзья, Бобби… Наташа. Она какая-то бледная, но по ней видно, что держится она из последних сил. Не плачет. Пока все не уходят… Она стоит возле могилы еще минут десять, тихо… неслышно плача. Я никогда не видел ее слез — за все годы работы вместе. В нее стреляли, ее пытали, ранили, ломали кости —, но она не плакала, а сейчас… Я вырубаю видео не в силах больше смотреть на это. Задыхаюсь от боли, которая душит меня с новой силой. Прихожу в себя только в ванной комнате, когда умываюсь холодной водой. Руки дрожат, а когда закрываю глаза — вижу Наташу. Выпиваю успокоительные и ломаю диск. Никогда не увижу свои похороны, никогда не стану свидетелем того, что Романофф плачет. Никогда. Конец задания. Я выдыхаю свободнее, потому что снова Клинтон Бартон. Я опять жив, я возвращаюсь домой. Страшно… так страшно будет смотреть в глаза Наташи. Что я скажу? „Она же… с ума сойдет“. Фьюри не говорит мне ничего, даже не спрашивает… куда я пойду первым делом. Знает. Лишь сообщает мне, что скоро все узнают о моем возвращении из „мира мертвых“. Я медленно бреду по улочкам города — почти ничего не изменилось здесь. На сердце камень… в голове мутно. Я не спал вторые сутки из-за волнения. Понимаю, что так и не придумал, что сказать Романофф. Вообще, как она? До сих пор работает в паре или одна? Кто ее напарник? Вдруг… у нее появился кто-то другой? „Идиот, конечно, ты же погиб! Она вполне могла забыть тебя!“ Ник сказал, что у меня небольшой отпуск. Отлично, есть время на то, чтобы привыкнуть ко всему заново. „Пройти курс реабилитации после того, как Наташа меня хорошо вздует… на радостях“. Я вызываю лифт, а потом еще минуты две топчусь у двери. „Три… два… один“. Я стучу в дверь сначала как-то тихо, а потом повторяю громче. Закусываю губу… слышу, как девушка подходит к двери. Топ-топ-топ… и мое сердце бьется в такт, а потом замирает, когда Романофф открывает дверь. Я молчу, поднимаю глаза на Наташу. Воздуха катастрофически не хватает, а еще. Еще, я, по-моему, получил сердечный приступ. Миллион мыслей. Один взгляд — глаза в глаза. Повисает тишина, которая давит на меня психологически. Мне страшно от того, что она скажет_сделает. „Лучше в тот день… умереть“. Ничего не знаю. Не понимаю. А какого ей? Она меня год назад похоронила. Видела, как я умер. Жила год с мыслью, что меня нет. И не будет… А тут я. Живой. Здоровый. Лжец. Агент без права выбора.