Агент без права выбора

Как я жил этот год? Кому-то из агентов мое задание покажется простым, потому что практически все время я ничего не делал экстраординарного, только „приглядывал“ за одним человеком со стороны. Фьюри нужно было сделать так, чтобы этот самый человек ничего не заметил, поэтому и растянул задание на столь длительный срок. Меня подселили к некому господину N, имя которого я думаю, никто и не знал точно, ну или скрывали. Мистер Смит, как он представился мне — новому соседу из другого городка, что приехал сюда для отдыха и вдохновения. Ах, да, Ник сделал из меня не просто соседа, а писателя! Не хило, да? Я думал мне навряд ли поверят, ибо я был в хорошей спортивной форме, а писатели обычно вели сидячий образ жизни. Приманку заглотнули причем так блестяще, что мне и, впрямь пришлось пару раз показать „свою“ работу милейшим соседям. Городок маленький — все друг друга знали, а уж как обрадовались новому человеку в привычном кругу людей. У меня была новая биография, имя, фамилия, вкусы, привычки и даже болезни (которые Ник, наверное, находил в справочнике для терапевтов методом „тыка“). Так с его легкой руки я страдал от близорукости, что было весьма проблематично с моим-то зрением! Для того, чтобы ни у кого не было подозрений — приходилось носить линзы, которые „снижали зрение“, а поверх очки, которые „приводили его в норму“. Я боялся, что из-за ежедневных манипуляций с моими глазами, я потом вообще не смогу нормально стрелять. Но Ник меня успокоил. Конечно, у него нет глаза — он привык, а вот, я не спешил потерять то, что меня „кормило“. Я подружился с соседями, даже иногда чувствовал себя более или менее счастливым, если это так можно было назвать. Спокойная жизнь без заданий, без риска для здоровья, без Таши. Соседки частенько шептались за спиной, как это у такого мужчины не было жены, просто они ничего не знали обо мне. У меня, может быть, и не было жены, но был кое-кто намного ближе. Романофф. Человек, который был готов умереть за меня, а это куда крепче любого брака. Меня спрашивали о моей жизни, а я не мог толком ничего сказать, потому что долго не решался придумать что-то правдивое. Наверное, именно так и родилась история о том, как у меня была невеста, которую я очень любил… А потом случилась некая беда, о которой я не хотел рассказывать из-за ужасных воспоминаний. Окружающие сразу же закрывали рты, извиняясь. Наверное, каждый раз, когда я в сотый раз твердил эту „нелепую“ историю о бывшей невесте — я думал о Наташе. Вольность мысли позволяла мне придумать наше идеальное прошлое, которое могло бы быть для нас с ней будущим. Яркие истории несуществующего прошлого. Мое знакомство с некой Меган, которая сразу же покорила мое сердце. Наши с ней теплые отношения, а еще желание быть вместе всегда. Иногда я и сам верил в те слова, что произносил. Мы ведь с Романофф тоже хотели быть просто счастливыми, пусть и не говорили друг другу об этом в открытую. Знаете, когда для чувств и понимания не нужно лишних слов. Целый год я старался не думать о том, что будет тогда, когда я вернусь обратно, домой. Но мысли каждый раз терзали меня, особенно по вечерам и ночам. Родственников у меня не было, поэтому единственным близким и родным человеком на всей планете для меня была лишь Наташа. Друзья? Да, но они не настолько хорошо знали меня, как русская. Только она добралась до моего сердца однажды, оставшись в нем навсегда. Столько потерял, когда был женат на Бобби. Но этот брак сделал меня намного сильнее и опытнее, потому что до этого я совсем не разбирался в женщинах. Точнее, я не разобрался, когда женился на Морс, совершил глупую ошибку, которая преследовала меня потом все годы в браке. Неверный муж, как вам такое? Две измены, обе с Романофф, причем сознательно. И мне не было стыдно — что самое ужасное. Я был счастлив лишь с единственной женщиной… Женщиной, которую оставил. Даже не дал ей никакого знака, что все со мной хорошо. Я мог оставить записку, что-то еще, но почему-то не стал. Не нужно было. Задание требовало того, чтобы меня совсем не стало — даже для Романофф.

Странно, когда ты сходишь с ума, У меня появляется чувство вины, Я тебя понимаю, ведь мне иногда Тоже снятся страшные сны.

Целый год она думала, что я мертв. Наверное, пару раз она приходила навестить „мою“ могилу, дабы отдать дань уважения и памяти. Я не был уверен в этом, ибо Романофф обычно были чужды людские слабости, а память — это главная слабость любого человека. Сколько раз она пыталась убедить меня в том, что в первую очередь она агент, а потом уже обычный среднестатистический человек. Я не верил ей, потому что отлично знал. Ну, или хотел видеть в ее поведении то, что было нужно мне: уважение, заботу, доверие, нежность и любовь. Мне хотелось, чтобы я остался в ее жизни не просто невнятным воспоминанием, а кем-то важным и значимым. Хотя, с другой стороны, я настолько подло поступил с ней, что лучше бы она жила этот год без оглядки на прошлое. Мы всего лишь агенты, пешки в руках тех, кто выше нас. На моем месте могла оказаться и она. Любой. Все равно на моих плечах лежал тяжелый груз вины перед Наташей. „Вряд ли она вообще простит меня когда-то за такое“. — пролетает в голове, когда девушка направляет на меня дуло пистолета. Конечно, она привыкла существовать только с оружием, тем более, после того, как не „сумела“ меня уберечь. Пистолет из тайника, точно. Значит, никого не ждала. Таша крепко сжимает пистолет за рукоятку, а по ее щекам медленно стекают слезы. Сердце будто сжимают стальной цепью. Туже и туже. Дыхание перехватывает, но я не смею даже шевельнуться, потому что Романофф без всяких вопросов может убить меня прямо сейчас. Кто я для нее? Может, подосланный убийца? Фантом из сна? Любой, но не живой и невредимый Клинтон Бартон. Ее будет тяжело убедить в том, что я жив, потому что триста шестьдесят пять дней она мирилась с одно единственной мыслью — его больше нет. А теперь, он приходит, как ни в чем не бывало? Но я хорошо понимал, что лучше я сам сделаю это, чем доверю Нику или Марии. Слишком непредсказуемая была бы реакция, а еще русская спросила бы: Почему он сам не пришел. „И вот, я здесь“ — Напротив моего окна, висит лента. Какого она цвета? — спрашивает девушка, а я тут же отвечаю на автомате. Простой вопрос, который только что расставил все точки над „I“. Другой бы не смог ответить, но не я. Я бывал здесь много раз, а уж тем более знал о том, что находится за окнами квартиры. Привычки стрелка никуда не денешь. Как же тяжело видеть ее… С одной стороны я безумно рад, но с другой. „Лучше навсегда быть для нее мертвым, чем сейчас врываться в жизнь настолько быстро и внезапно. Может, она научилась жить без меня. Может, уже давно забыла? Живет с каким-нибудь мужчиной, которого любит… Он, наверное, способен сделать ее счастливой“. Я не смотрю в ее глаза, потому что понимаю одно — тяжело не только стоять здесь, но и слушать прерывистое дыхание Романофф, выносить ее осуждающий и ненавидящий всех и вся взгляд. Русская роняет пистолет на пол и тот с ужасным грохотом ударяется о паркет. Я вздрагиваю от неожиданности… Стена пала, теперь за удивлением придет осознание и ненависть. Я тихо прохожу в квартиру, закрывая за собой дверь. Не хватало, чтобы кто-то увидел это зрелище. В первую очередь — мы агенты. „Твою мать, Бартон! Эта заповедь и сломала твою жизнь!“ — Поздравляю, Бартон. Добро пожаловать в жизнь после смерти. Ее голос звучит едко и ядовито, но я подавляю в себе любые желания как-то оправдать себя. Только один ответ — это задание. Я его выполнил, потому что должен был это сделать. Романофф садится у стены, а я замечаю на ее коленке пятно крови. Конечно, Наташа без каких-то сложных миссий — это не Наташа. Я не знаю, что сказать, потому что русская, словно, в ступор впадает. Смотрит сначала в одну точку, а потом на меня. На глазах слезы, а я невольно сжимаю руки в кулаки. Господи, я второй раз в жизни вижу, как она плачет. И все оба раза из-за меня. — Таша, — говорю я тихо, выдыхая тяжело из-за того, что все еще чувствую за собой вину за то, что случилось. Да, в этом виноват я. «Ник Фьюри просто расскажет обо всем ей, а потом снова начнет отдавать приказы. Она может ненавидеть его, даже какое-то время не брать задания, но… он ей просто „друг“, а вот, что делать мне? Как мне теперь с ней общаться?» Я медленно подхожу ближе и сажусь на пол, напротив Наташи. Все еще плохо понимаю, что делать. Главное — хотя бы что-то, чтобы она не плакала. — Это я, — шепчу я тихо, но внятно, аккуратно прикасаясь кончиками пальцев к щеке девушки. Мягкая и теплая кожа… медленно веду по ней, утирая слезы, — Я жив… Невольно прижимаю ладони к щекам русской, заглядываю в глаза с любовью и тоской, что терзала меня целый год. Господи, как же я скучал по ней! Не замечаю, как руки аккуратно обнимают Романофф за плечи. Все крепче и крепче, прижимая Наташу к груди. — Как я скучал по тебе, — бормочу я несвязно, утыкаясь носом в мягкие волосы. Этот запах. Я помнил его и вот, снова, ощущаю. В том далеком городе не было этого аромата, который будоражил во мне массу чувств. Мне уже все равно на то, что было… мир на пару секунд сузился до размеров этого коридорчика. Пускай злится и ненавидит меня, только пусть не отталкивает. Виноват. Но ее отчуждение будет для меня хуже изгнания и смерти. Я слишком долго ждал возвращения… — Все хорошо, со мной все хорошо… Я глажу русскую по плечам и спине, целую в висок. Пытаюсь ее успокоить. Она имеет полное право выгнать меня…, но я не уйду теперь сам. Нет. Это сильнее меня. Заглядываю в глаза Таши как-то несмело. Боюсь увидеть в них холод. Сердце в груди стучит, как бешеное. Тук-тук-тук-тук. Еще пара секунд и оно точно остановится.