Победителей не судят

Когда-то давно – бесконечно давно, в прошлой жизни – Сойк думал о том, что однажды Леде придется нелегко. За то, что он сам никогда не хотел уступать другим, что не хотел даже попробовать понять, если кому-то из его коллег было плохо. В итоге вполне ожидаемо он встретил такое же непонимание и равнодушие, какое когда-то демонстрировал сам. И Сойк смутно помнил, что "он прежний" даже злорадствовал этому, думал как о будущем возмездии, ведь Леда порой доводил его до белого каления своей высокомерностью и холодностью. Чего Сойк не мог предположить, что в итоге "он нынешний" будет переживать за Леду, чувствовать его страдания так остро, словно те были его собственными. "Ты не понимаешь. Можно, конечно, найти нового басиста. Можно найти даже нового вокалиста, если Джури последует за Агги…" – всплыли в памяти слова Леды – Сойк уже не мог вспомнить, когда именно они обсуждали это. Зато точно помнил, что это предположение даже позабавило его. Тогда он заверил Леду, что за Агги Джури никогда не последует. Оказалось, что Леда был куда проницательней его самого. Почему-то первые полчаса или час, последовавшие за разговором, скатившимся в полный абсурд, он почти не запомнил. Сойк вышел из кафе, а после бесцельно шел куда-то, не особо задумываясь, не обращая внимания на происходящее вокруг. В голове мелькнула мысль о том, как же сильно не хватает машины. Сейчас бы сесть за руль, выехать из города и нажать на газ, чтобы мчать и ни о чем не думать. Порой в трудные периоды жизни Сойку это помогало. Поежившись, он поднял воротник. С машиной пришлось попрощаться: после памятной аварии восстановление выходило дороже покупки новой, и страховка не спасала. В выходной день вокруг царило оживление, невольно Сойк несколько раз попал в толпу, где неаккуратно толкнул кого-то плечом и, кажется, даже не извинился. Ноги сами несли его, пока Сойк не оказался у входа на станцию метро. "Что мы натворили?" – спрашивал себя он, бездумно доставая бумажник. Сойк пытался собраться и оценить ситуацию трезво, разложить все по полочкам, как он делал обычно, когда надо было разобраться в себе. И уговаривал себя, что по сути ничего из ряда вон выходящего не случилось. Агги решил покинуть группу, Джури поддержал его в этом, а Леда и он сам, Сойк, напротив, считали, что еще можно что-то исправить. Теперь, когда от них уходил не только басист, но и вокалист, сохранять группу не имело смысла. Сколько было подобных ситуаций в мире? Сотни, если не тысячи. Сойк не сомневался, что множество групп сталкивалось с такими трудностями, распадалось, чтобы потом или собраться вновь, или остаться в истории. "Ничего ужасного, ничего из ряда вон выходящего – все пережили, и мы переживем", - убеждал себя Сойк и сам же не верил. Как не верят родственники умирающего в то, что со временем боль утихнет и они смогут жить дальше. Сойк физически чувствовал себя неважно: на виски давило, желудок скручивало так, словно он не ел три дня, а рука, с которой накануне сняли гипс, немилосердно ныла. Его предупреждали, что некоторое время от перегрузок или "на погоду" боль может возвращаться, вот только почему она решила сделать это именно в тот день, когда ему и так было безысходно паршиво, Сойк не знал. Он ехал в вагоне метро, прислонившись к стене и откинув на нее же голову, и бесцельным пустым взглядом скользил по лицам своих попутчиков, никого при этом не замечая. А когда очнулся, вдруг понял, что все это время ехал в сторону дома Леды – через одну станцию надо было выходить. Будь Сойк сейчас один, он бы рассмеялся – от безысходности, от злой иронии, от безнадежности ситуации. Даже в бессознательном состоянии ноги несли его к этому человеку – человеку, которого он настойчиво пытался выбросить из головы, из сердца. Усилием воли Сойк подавил рвущийся нервный смех и уверенной походкой вышел на платформу, отказываясь бороться с самим собой. Раз приехал, значит, они встретятся. Он не знал, что скажет Леде, и решил даже не планировать ничего – ориентироваться по обстоятельствам. Но уже возле знакомого дома Сойка ждала неожиданность: окна первого этажа, той самой квартиры, которую Леда снял, давным-давно, когда его довели жалобы соседей, были темными – свет не горел. Для уверенности Сойк позвонил в домофон, хотя с трудом представлял, чтобы такой человек как Леда, даже будучи в полном раздрае, сидел в темноте, упиваясь собственными переживаниями. И вполне ожидаемо на его звонок никто не ответил. Телефон разрядился – это было следующим, что узнал Сойк, когда достал его из кармана. В голове больно щелкнуло, и перед глазами встало четкое воспоминание: стоящий на пороге больницы Сойк, плохо соображающий от обезболивающих, хочет набрать номер Леды, но, достав телефон, видит только темный дисплей и недоуменно смотрит на бесполезный аппарат в своих руках. Тогда они еще были вместе. Ситуация в чем-то повторилась, и Сойк понимал, что вряд ли представляет, куда мог пойти Леда. Больше всего Сойку хотелось напиться. Вторым пунктом плана было завалиться в постель и проспать пару суток. Возможно, даже хорошо, что батарея села и никто не сможет до него добраться. Махнув на все рукой, Сойк отправился домой. Пальцы деревенели на холоде, ветер неприятно хлестал в лицо, но это было мелочью по сравнению с сосущей пустотой внутри. Сойк мысленно спрашивал себя, возможно ли такое, чтобы стало еще паршивей, или дальше уже просто некуда. * Хотя Сойк не выпил ни капли, ему казалось, что он пьян – взгляд не удавалось сфокусировать в одной точке, мысли разбегались, а когда он поднимался по ступенькам, то оступился и едва не упал. Задумываться о том, что с ним происходит, Сойк не хотел, просто емко характеризовал свое состояние как паршивое и пожелал поскорее оказаться в собственной постели. Однако все странные симптомы как рукой сняло, когда он толкнул дверь в свою квартиру, где вместо тишины и темноты его встретил приглушенный свет и такой же приглушенный звук работающего телевизора. Сердце пропустило удар и подскочило к горлу в ту же секунду – только один человек мог заявиться к нему вот так, без приглашения. Только у одного были ключи от квартиры, которые он так и не вернул, – Сойк вспомнил о них лишь теперь. Так уже бывало когда-то – когда-то давно, когда Сойк вернулся пьяный со встречи с Тору, пьяный и несчастный, а дома его ждал Леда. Тогда все сразу стало хорошо, встало на место, и Сойку казалось, что все в их пропащей жизни еще можно исправить. Теперь Сойк был трезв, чтобы радоваться на ровном месте и питать беспочвенные иллюзии, а ситуация усугубилась в сто раз, но даже это не отменяло нахлынувшего на него облегчения. Вачча темной тенью проскользнул в прихожую и выгнул спину, зевая. Скорей всего, он услышал знакомые шаги еще до того, как Сойк переступил порог. А Сойк торопливо разулся, дернув шнурок так, что тот едва не затянулся в узел, и рассеянно погладил кота о спине, больше машинально, чем осознанно. Мысли его были далеко и метались как сумасшедшие. О том, что он так и не снял куртку, Сойк вспомнил, когда уже прошел в квартиру и замер в дверном проеме, тут же прислонившись к нему плечом. Возвращаться назад, чтобы раздеться, Сойк не стал. Он просто смотрел на Леду, который, не включив верхний свет, смотрел телевизор, какой-то научный фильм о глобальном потеплении или о чем-то подобном. Леде нравились такие передачи, Сойку не очень. - У меня остались ключи от твоей квартиры, - ровно произнес Леда, не повернув головы. - Я уже понял, - так же нейтрально отозвался Сойк. Его незваный гость устроился на диване, подтянув к себе одну ногу, и в полумраке было видно, как поблескивают стекла его очков. Надо было сказать что-то, подойти, пройти в комнату хотя бы, но Сойк не хотел нарушать повисшее молчание. Леда выглядел так гармонично – в этом месте, в его доме – так, словно в давно поломанном механизме неисправная деталь, щелкнув, вдруг встала на место. - Где был так долго? – снова проронил его гость. - Не поверишь. - Ну… Давай я попробую, - слабо усмехнулся Леда. - У тебя. Впервые с начала этого разговора Леда метнул на Сойка взгляд, но тут же снова отвернулся к телевизору, будто для него не было ничего более интересного. Лицо Леды осунулось за последние часы, хотя умом Сойк понимал, что такое вряд ли возможно физически. Некстати вспомнилось, как плохо Леда спал в то время, когда они еще были вместе. Интересно, он и сейчас часами ворочается в постели, не в силах отключиться и отдохнуть хоть немного? "Это большой подвиг – прийти сюда. А как для Леды – особенно", - вдруг подумалось Сойку. Он сам прогнал его, дал понять, что ему больше не нужны эти отношения, и если кто-то и должен был идти на попятную, чтобы вернуть все на свои места, это тоже должен быть Сойк. Наверняка Леда чувствовал себя как побитая собака, когда шел сюда. Возвращаться к человеку, который прогнал, унизительно. - Видишь, как мы похоже мыслим, - после небольшой паузы заметил Леда, но ответить Сойку не дал, быстро спросив: - Тебе хреново, Сойк? Вопрос немного огорошил, но Сойк, на миг прикрыв глаза, кивнул: - Мне все последнее время хреново. - А убивать желания нет? – Леда по-прежнему на него не смотрел. - Нет. Вроде бы. - А у меня есть, - все так же прижимая к груди одно колено, Леда откинулся на спинку дивана и повернул к Сойку голову. Блики от экрана телевизора играли на стеклах его очков, из-за чего совсем не было видно глаз. - Мне хочется прикончить Агги за то, что он решил разрушить то, что я так долго строил, - отчеканил Леда, на его губах была улыбка, казавшаяся Сойку нездоровой, немного безумной. – Теперь мне хочется убить и Джури за его бесхребетность и за то, что он поддержал человека, который решил все разрушить. Но больше всего мне хочется удавить самого себя. Несмотря на то, что Леда говорил с напускной веселостью и даже улыбался, Сойк не сомневался, что сейчас он был серьезен как никогда. - Себя-то за что? Секунда или две тишины, нарушаемые только бурчанием телевизора, показались Сойку долгими, а Леда как будто с духом собирался. - За то, что сегодня я вдруг понял. Я бы охотно отказался от этих двух идиотов в моей группе, лишь бы ты вернулся. - Но я и не думал уходить, - выдал, не подумав, Сойк и только после этого вдруг осознал, о чем говорил Леда. Вероятно, выражение его лица резко изменилось, потому что Леда понимающе усмехнулся в ответ. - Вся моя жизнь летит к чертям, - глухо произнес он. – А я все жду, когда тебе надоест доказывать, что у тебя стальные яйца и что без меня ты прекрасно справляешься. Я знаю, как тебе хреново, Сойк. Так же, как и мне. На миг Сойку почудилось, что его сердце вместо того, чтобы биться нормально, начало скакать как сумасшедшее вниз-вверх, подскакивая к горлу и проваливаясь в желудок. - Я очень устал, - тихо добавил Леда и наконец отвернулся: теперь не к телевизору, просто в сторону. "Если я в чем и уверен, то лишь в том, что ты меня не бросишь", - вдруг вспомнились Сойку его слова, сказанные очень давно. Леда тогда говорил так уверенно, убежденно, а Сойк обманул его, предал эту наивную веру. В этот момент Сойк почувствовал, что у него болит сердце – до этого оно колотилось как заведенное, а теперь просто потянуло. Болит в прямом смысле слова, по-настоящему, и он слабо удивился этому пониманию. Сердце не могло болеть, сердце – это орган, который гоняет кровь по организму. А чувства, эмоции – сострадание, сопереживание, которое он испытывал – это работа мозга, химические реакции и что-то там еще. Сойк не помнил точно. Но в тот момент, когда он смотрел на Леду, сидевшего совсем близко, не видел отчаяния в его глазах, но знал, что оно там есть, понимал, как тому плохо, болело именно оно – сердце. Как это ни парадоксально. Наверное, Сойк был не первым человеком испытывавшим подобное: не напрасно ведь именно сердцу приписывали боль за любимого человека. "За любимого", - мысленно повторил Сойк. - Я тоже, - только и смог выдавить он, отрываясь от дверного косяка и делая шаг вперед – самый трудный и самый долгожданный шаг. Леда шумно выдохнул и поднялся на ноги настолько стремительно, что Сойк от неожиданности чуть было не отступил назад. Он был выше ростом, но почему-то казался Сойку куда более хрупким, зависимым, что ли, требующим защиты, пускай умом он и понимал, что Леда – последний, кто станет просить о помощи, и последний, кто согласится ее принять. - И что будем с этим делать? – с насмешкой спросил он, но Сойка не обманула это напускная веселость. Леда боялся, что Сойк оттолкнет, что повторит для туго соображающих: их отношениям конец, теперь только деловое сотрудничество. Боялся, как боялся и сам Сойк, что ничего уже не исправить. "Два идиота", - вынес свой вердикт он, а в следующую секунду опустил правую руку на шею Леды, притягивая его к себе настойчиво, почти грубо. Их губы встретились так резко, что клацнули зубы, а поцелуй больше походил на укус. Но только в первое мгновение, потому что уже спустя секунду Сойк полностью потерял контроль, глубоко проникая в рот Леды, лаская языком, сжимая одной рукой затылок, другой – талию, почти до синяков. Невыносимая жажда дорвавшегося до источника путника, которую ничто не сможет утолить. Наверное, даже если бы Леда вздумал сопротивляться, у него ничего не вышло бы – Сойк, скорее всего, даже не заметил бы, что ему отказывают. Прикасаться, дышать одним на двоих воздухом, лихорадочно шарить руками по его спине, по мягкой ткани тонкого свитера – все это сводило с ума. В голове у Сойка творилось невообразимое: как будто порыв ветра ворвался в комнату какой-то канцелярии с кипами бумаг, и тысячи белых листов взвились в воздух, закружились под потолком. Не собрать никак, разве что сжечь к чертям. Тело действовало само, без участия разума. Сойк словно со стороны смотрел на то, как оттолкнул Леду, как в его широко распахнутых, затуманенных глазах отразилось удивление, непонимание. Но видел это Сойк совсем недолго, потому что рванул вверх его свитер, заставляя поднять руки, и сам попутно избавлялся от куртки, показавшейся вдруг тяжелой и толстой. Леда был непривычно покорный, как будто пьяный – наверное, он сам до конца не осознавал происходящее. Наверное, он не ждал, что этот вечер закончится вот так. Сойк развернул его к себе спиной, и Леда снова не сопротивлялся, лишь рвано выдохнул, когда они оба больно рухнули на колени прямо на пол. Сойк дергал пряжку его ремня, царапая пальцы и ругаясь сквозь сжатые зубы на дурацкую привычку Леды носить обтягивающие джинсы. Стянуть их едва удалось до колен, из-за этого у Леды не получалось шире расставить ноги, но в этот момент неудобство не волновало ни его, ни Сойка. Когда Сойк сжал его член, Леда сдавленно застонал, упираясь локтями в диванное сидение и тут же опуская голову на сложенные руки. Поза была такой беззащитной, настолько открытой, что у Сойка сжало горло непонятными ему самому чувствами и эмоциями. Леда чуть заметно подрагивал – от волнения или от нетерпения, его кожа казалась Сойку невыносимо горячей, почти обжигающей, когда он медленно водил сомкнутыми пальцами по возбужденной плоти. - Я сейчас кончу. Делай что-нибудь, - голос Леды был чужим, незнакомым, настолько непривычными были интонации. Сойк всегда любил быть сзади – у Леды была потрясающе красивая спина, и Сойку нравилось наблюдать, как тот выгибается под ним, как выпирают его лопатки, как блестит от пота влажная кожа. Одного воспоминания об этом было остаточно, чтобы возбудиться. Прикрыв на мгновение глаза, Сойк сжал плечо Леды, склоняясь ниже, убирая в сторону отросшие волосы и целуя его шею, затылок, вслушиваясь в неровное дыхание. Пальцы правой руки скользили между ягодиц, и Леда сжимался от этого касания, как будто Сойк прежде не ласкал его. Как будто все это было впервые. - У тебя был кто-то? – он не сразу понял, что задал этот вопрос вслух, и если бы был еще в силах испытывать что-то, кроме острого невыносимого желания, наверняка почувствовал бы себя идиотом. Он ведь никогда не ревнует, ему ведь плевать… - Нет… Ответ пробился как через пелену, до Сойка дошло с запозданием, что сказал ему Леда. А когда спустя очень долгую секунду он понял, остатки выдержки пошли трещинами. Он надавил с силой, проникая сразу двумя пальцами, не задумываясь, что делает больно, что надо позаботиться о смазке и что для Леды, у которого так долго не было секса, это может быть больно. Леда зашипел под ним, дернулся, но тут же покорно выгнулся, подаваясь бедрами назад, сильнее насаживаясь на пальцы Сойка. "Моё", - бухало в голове Сойка, билось вместе с сердцем, отдавалось на кончиках пальцев. Как он мог справляться так долго без этого? Сойк не знал, но понимал лишь то, что больше не отдаст никогда. Леда может думать что угодно по этому поводу, но Сойк его больше не отпустит. Просветление было секундным, но его хватило, чтобы Сойк вспомнил о лубриканте и с неимоверным усилием все же оторвался от Леды. Пару ящиков в шкафу он едва ли не выдернул вместе с креплениями, пока искал проклятый тюбик, и эти секунды тянулись бесконечно. Сойк чувствовал себя нетерпеливым подростком, идиотом-малолеткой, у которого в ожидании первого секса сорвало крышу. Но он ничего не мог поделать с собой, не мог медлить и сдерживаться, когда толкнулся в желанное тело, взял так жестко и отчаянно, будто в первый раз. Или в последний. Леда протяжно застонал и прошипел ругательства – их заглушила диванная подушка, в которую он вжался лицом. Но он не отталкивал, не пытался вывернуться, и Сойк мысленно благодарил его за эту податливость. Он кончил почти сразу, стоило тугим мышцам сжаться вокруг его члена – пара быстрых движений, и Сойк почувствовал, как горячее облегчение схлынуло, болезненная тяжесть внизу живота отпустила. Он даже не мог разлепить глаза, жмурясь от удовольствия, которое, казалось, невозможно вынести. Сердце разрывалось, легкие разрывались, пальцы до боли сжимали влажную кожу. Потерявшись в счете минут, Сойк спустя секунду или вечность отстранился, едва ли не падая на жесткий холодный пол. И Леда рядом с ним выдохнул – от облегчения, не иначе, потому что эта близость не могла доставить ему удовольствие. Сойк рывком повернул его к себе, от чего Леда плюхнулся пятой точкой на пол рядом. У него были невероятные глаза, черные, как провалы в пустоту, и искусанные в кровь губы. Когда он снял очки, Сойк теперь и вспомнить не мог. Грудная клетка вздымалась так часто, словно до этого Леда нырял на глубину и наконец вырвался на воздух, будучи не в силах надышаться. - Сойк… - беззвучно произнес он, Сойк угадал свое имя по губам, ничего при этом не услышав. Быть может, виной тому была стучащая в ушах кровь. Лоб Леды был влажным от испарины – Сойк почувствовал это, когда прижался к нему своим лбом, а губы казались соленым, ранки под содранной кожицей кровоточили. Но несмотря на ту боль, которую Сойк причинил ему невольно, его возбуждение не спало, и когда Сойк, сжав его член, начал быстро двигать сомкнутыми пальцами, Леда тяжело выдохнул в его губы. Пол был не просто холодным – ледяным, Сойк только теперь понял, что Леда, когда пришел, не включил обогреватель. А сам Леда в его руках казался горячим, пылающим, плавящимся от каждого прикосновения. Сойк так и не снял с него джинсы, Леда запутался в них ногами где-то на уровне лодыжек, и на самом Сойке по-прежнему были штаны и теплая толстовка, о которой минутами ранее он даже не вспоминал. "Как два озабоченных подростка, - мелькнула у Сойка мысль, когда он представил, как они смотрятся со стороны. – Как только все закончится, он убьет меня…" Для разрядки Леде не потребовалась много. Его сперма на собственных пальцах показалась Сойку очень горячей. Несколько секунд он бессмысленно смотрел на свою перепачканную ладонь, а потом так же бездумно провел по ней языком, пока Леда глядел на него из-под полуопущенных ресниц и пытался отдышаться. - Ты любишь меня, - глаза Леды в полумраке, в голубоватом свете все еще работающего телевизора казались двумя холодными стекляшками, черными пуговицами. Уверенность в голосе пугала. - Нет, - прошептал Сойк, снова прижимаясь своим взмокшим лбом ко лбу Леды. – Не так. - Может, и не так, - Сойк чувствовал, как шевелятся губы Леды, едва касаясь его губ. – Но любишь. - Я буду с тобой, - каждое произнесенное слово казалось Сойку очень тяжелым, их с трудом удавалось вытолкнуть из себя. Он хотел добавить еще слово "всегда", но сказать подобное было непосильной задачей – непроизнесенное, оно зависло в воздухе, но Сойк откуда-то знал, что Леда все равно услышал. * После теплого душа и пары наспех выкуренных сигарет, Сойк понял, что к нему возвращается способность думать. Произошедшее вызывало очень путанные эмоции, следом за которыми шел неосознанный страх за будущее. Как теперь им следует поступать? Что будет дальше? Перспектива остаться с Ледой в одной квартире на всю ночь вдруг показалась пугающей – Сойк едва ли представлял, о чем они будут говорить и что будут делать. Почему-то он практически не сомневался, что в физической близости друг с другом они снова все разрушат. С другой стороны, допустить, чтобы Леда ушел, он тоже не мог. Едва за ним закроется дверь, Сойк начнет пожирать сам себя изнутри. Усомнится, что все это ему не привиделось. - Давай прогуляемся. Голос за спиной вырвал Сойка из раздумий, он обернулся, чуть не выронив из пальцев сигарету. Поглощенный размышлениями, он не заметил, как Леда вышел из душа, как подошел к нему, уже собранный и одетый. - Прогуляемся? – сипло переспросил Сойк. - Да. Мне кажется, я рехнусь, если еще хоть минуту останусь в четырех стенах. Леда улыбнулся виновато, без слов прося прощения за такое глупое предложение. Кому придет в голову после безумного секса и горячего душа тащиться в ночь на холодную улицу? Однако Сойк в ответ только улыбнулся – искренне и с облегчением. Леда чувствовал то же, что и он, но в отличие от Сойка легко нашел решение проблемы. Идти рядом по освещенным улицам, невыносимо близко, но при этом не прикасаясь, молчать и думать о чем-то своем или об одном и том же. Вместе. - Две минуты, я только оденусь, - ответил Сойк Леде, отправляя недокуренную сигарету в пепельницу. Леда в ответ слабо кивнул и посторонился, выпуская его из кухни. Когда они стояли в лифте в полном молчании, в тишине, едва нарушаемой характерным шорохом, с которым кабина опускается вниз, Леда вдруг произнес: - Скажи еще раз. И хотя до этого они не говорили, Сойк, в голове которого было как-то глухо, будто все мысли разом вылетели и оставили за собой пустоту, сразу понял, о чем его просят. - Я буду с тобой, - повторил он свои слова, глядя прямо на Леду, который с преувеличенным упорством буравил взглядом кнопки этажей, почти не моргая, плотно сжав губы. - Еще. Сойк вздохнул и на мгновение прикрыл глаза. - Я тебя не оставлю, Леда. Казалось, что лифт едет ненормально медленно и что в кабине даже вдвоем слишком тесно – так, что воздуха не хватает. Наверное, нечто подобное в замкнутых пространствах должны испытывать люди, страдающие клаустрофобией. - Никогда, - повторил Сойк, хотя Леда его уже ни о чем не просил. – Я обещаю. Двери разъехались в стороны, и Леда как-то чересчур поспешно сделал шаг наружу, даже не взглянув на Сойка. Но тому это было и не нужно: казалось, что даже если Леда не будет ничего говорить, не будет смотреть на него, он все равно почувствует каждую его эмоцию, услышит каждое невысказанное слово. Удивительная магия – полное растворение в другом человеке. Любовь – это болезнь, любимых не выбирают. Беспрекословное согласие отдать все, даже если он не попросит. Все – до последней мелочи, до последней эмоции, ничего не оставив себе. Ничего не попросив взамен. Сойк никогда не думал, что с ним может случиться такое.