Просто соратники

                    Мало кто знает, что Боги порой ходят среди смертных. Нет, не те сиродильские Аэдра, что давно стали Костьми Земли (и ходить, конечно, не могут), и не лживые, изменчивые, неспособные создавать Даэдра (которые ходят, но едва ли достойны называться Богами). Другие Боги, те, что пришли со своим народом с далёкой (в пространстве и времени) Атморы, те, что были своими собственными тотемами, те, что чтимы до сих пор всеми истинными нордами. Ал-Эш, Королева Рабов Юга, пыталась некогда слить их со своими-эльфийскими неживыми Аэдра, и потому зовут несведущие Кин — Кинарет, Джунала — Юлианосом, Стуна — Стендарром, а иных и вовсе никак не зовут, потому что о них забыли все, кроме нордов. У Шора имён более, чем у прочих, и Барабаном Рока громыхает его слава среди подлых мерет, а глупые сиродильцы зовут его Шезарром, Потерянным братом. Но северяне помнят своих Богов, а Боги помнят своих людей. Потому рождается среди смертных раз из раза мёртвый Шор, и тогда несведущие говорят — Шезаррин. Впрочем, у Шора, как и у его Богов-соратников, есть много дорог, коими можно бродить среди смертных, и родиться — всего лишь один из путей, но эта история не о том.       Мало кто знает, что атморанские Боги иногда смотрятся в людей, смотрят из них на мир. Кому-то достаётся мимолётный взгляд, а в чьих-то глазах Боги — частые гости. Впрочем, большинству — нордов ли, прочих ли людей, — никогда не стать образом бога. Им, смертным, остаётся лишь ловить жадно истории о том, как невзрачный юнец вдруг стал на миг величайшим воином, а пожилая матрона дыханием разнесла овин. Или о невероятном воскрешении силой любви. То, что зовут сказками.       Мало кто знает, но многие чувствуют. Боги смотрят из глаз людей, и всё меняется.

***

      Рия, прихрамывая, бредёт к своей узкой койке и думает, что снова не выстояла против Скьора и двух минут. Впрочем, седмицу назад не выстояла и полутора, и потому Рия скорее горда собой, чем расстроена поражением в тренировочном бою. В любом случае, её тело — в жилых помещениях Йоррваскра, а мысли – там, где она не попалась на обманный замах, не выронила меча, не совершила ещё дюжины ошибок — и выстояла три минуты. А может, и четыре — Рия любит мечтать.       В реальность её возвращает нечто странное — она спотыкается. Спотыкается о сапоги мёртвого Торвара. Совершенно, абсолютно мёртвого. Она замирает, и с ней замирает время, становится вязким как мёд. И случается чудо. Праматерь людей, Богиня Бури Кин решает взглянуть на мир. Она на миг отражается в распахнутых глазах имперки — и смотрит уже из них.       — Торвар! — кричит Рия, и вздрагивает уставший Кодлак, не дописав слова в своём дневнике.       — Любопытная нынче сказка, — шепчет Кин, и на вершине Глотки Мира зарождается ветер, что вскорости повалит немало деревьев в Фолкрите.       — Все сюда, может, его ещё можно спасти, — зовёт Рия, и Соратники, толкаясь плечами, бегут на её отчаянный голос.       — Мой Супруг, взгляни, — говорит Кин, и буря срывает крыши у казавшихся неколебимыми двемерских домов Маркарта.       И снова замирает время, и снова случается чудо. Мёртвый Бог, Отец Воинов, тоже выбирает себе образ по вкусу.       Широко раскрываются незрячие, слепые глаза умершего Соратника.       В заброшенном форте удача, качнувшись, поворачивается лицом к повстанцам, и легионеры бегут, побросав оружие.       — Торвар, почему? — почти плачет Рия, тряся остывшее, уже схваченное окоченением тело. За её спиной переминаются с ноги на ногу близнецы, вздыхает Эйла.       — Как интересно выпали кости, — улыбается Кин, и на Воронью скалу вдруг накатывает невесть откуда взявшаяся огромная волна.       Мёртвые посиневшие губы изгибаются в ухмылке.       Мальчишка-стражник в Рифтене, взревев, бросается на бандитов, и не чувствует, что левая рука его лежит на земле. И побеждает, однорукий, пятерых.       Скьор, видящий и то и другое — один глаз мёртв, для Богов, второй жив, для смертных, — властно приказывает всем остановиться. Мир сужается до крохотного пятачка, на котором рыдает над телом друга девочка-имперка и незримо перешёптываются Боги. Видит — только Скьор. Чувствуют – все.       — Мой Супруг, могу ли я? .. — спрашивает Кин. Она Королева и Владычица Бури, но без Его дозволения не смеет вмешаться.       В Высоком Хротгаре Арнгейр сбрасывает медитативное оцепенение и, даже не зная подробностей, принимается истово молить Дарительницу Голоса о милости к смертным Её детям.       Скрипят окоченевшие мышцы, и шея мёртвого норда поворачивается. Невидящий взгляд находит заплаканные глаза имперской девочки. Отец Воинов смотрит на свою Супругу-в-Битве.       Ульфрик под сводами древнего замка-крепости Исграмора вздрагивает — и видит словно наяву, как выиграть битву внезапным ударом в тыл.       Синие губы размыкаются.       — Супруга-в-Битве, твой образ не нашей крови, — воистину, для тех, кто слышит, грохочут в этих звуках грозные барабаны рока.       Скьор едва может устоять на ногах, поражённый мощью Бога, от которого он отвернулся.       Эленвен кричит в своих покоях, пытаясь зажать уши и не знать того, что Талмор лжёт о фальшивости бога людей.       — Пожалуйста, — молит Рия, сама не зная, кого.       — Читай в сердце, Супруг мой, — просит Кин. — Она больше наша дочь, чем многие из кровных.       Серокожие алоглазые меры так и не успевают понять, откуда взялся вихрь, бросивший их утлую лодочку на острые прибрежные скалы Солтсхейма.       Мёртвые губы Торвара раскрываются, и Скьор жалеет, что он не глух на одно ухо, как слеп на один глаз. Тогда бы он ещё и слышал.       — Будь по-твоему, Супруга-в-Битве, — дозволяет Шор. — Сотвори для этих детей чудо тут, где дерево стен пахнет Атморой.       В Пределе случайная стрела вонзается в голую кожу и пробивает насквозь сердце-цветок, и воет от ужаса ворожея, когда норды сминают ряды последних защитников оплота. Норды безумны, они кусают щиты, и пена брызжет с их губ. Ворожея не зовёт своих Богов — они не услышат, пока гремит барабан рока. Ворожея принимает смерть.       Рия, всхлипывая, прижимается обкусанными губами к холодным губам Торвара, которому она так и не сказала.       Кин зарождает Дыхание в солнечном сплетении имперки — и происходит величайшее чудо.       Во всём Нирне стихает ветер — вернуть жизнь почти невозможно даже для Владычицы Бури, и Ей нужна вся Её сила.       — Хорошо, — шепчет Торвар.       — Хорошо, — гремит барабан рока.       Сердце, лежащее под Красной Горой, замирает на секунду — и с ним замирает мир.       Шор кивает Супруге-в-Битве, и они рука об руку покидают свои случайные образы.       Навзрыд смеётся и плачет Рия, вцепившись в Торвара так, что не оторвать, и слушает, как стучит кровь в его венах. Растерянно улыбается Торвар, прижимая к себе нежданно на него свалившееся (в прямом смысле) счастье. Они не поняли, что произошло, лишь почувствовали тень, смутный отблеск всемогущества. Но и о нём скоро забудут: всемогущество — Богам, а смертным — целоваться, пока не заболят губы, и смеяться просто так, пока не кончится воздух в лёгких, и жить, пока не придёт время умирать.       — Нам всем показалось, — Скьор говорит, и даже Кодлак не перечит. Показалось. Мёртвые не воскресают, а Боги не смотрят из человеческих глаз. Это все знают. Но почти никто не чувствует.       — Они просто Соратники, — соглашается кто-то, и всем понятно, что это так. — Пусть целуются, оставим их.       Богов тут больше нет.       Просто Соратники.

***

      Конечно, эта история станет сказкой. Торвар обратится прекрасным принцем, наследником Исграмора, а Рия — отважной воительницей, что воскресила его поцелуем. И жить они будут долго и счастливо, конечно. Или просто долго. Или просто счастливо. Но — будут жить. Оба.       А Боги? А что Боги? Они непредсказуемы, иначе не были бы Богами. Они сплетают истории, недоступные нашим умам. Они изменяют мир одним своим присутствием в нём, но станут ли они вмешиваться, когда Орёл вновь нацелит когти на Дракона, а Медведь оскалится на Волка? Кто знает…       Вот только однажды они могут выбрать своим образом любого.       Даже тебя.