Aoi Haru

       Что такое время? Скоротечное, как жизнь беззаботно порхающей бабочки, нелепое, как последний взмах её узорчатых крыльев, так отчаянно стремящихся к пламени, сжирающее всё на своем пути. Долгое, как ожидание встречи после разлуки, как приступы удушья, опечатывающие и без того слабое дыхание, как отравляющие разум лекции в высшей школе. Бесконечное, как трепет умирающего тела, как раскинутый космос и потребность всякого живого существа в любви.       Время.       Что это за категория такая, есть ли у неё вкус, можно ли ловить её на ощупь, запечатать и заставить замереть? Константно ли оно в действительности, как привыкли считать люди, или же…       Резкий звук школьного звонка, оглашающий перемену, заставляет Саки выскользнуть из пучины раздумий. Вопрос насчёт времени остается неразрешенным, и девушка решает отложить до вечера поиск ответов. Её и так берет досада, что, не понимая точно, что такое время, и не зная его истинной ценности, она уже потеряла кучу этой субстанции, сидя здесь, в глубоком и уютном, притупляющем бдительность кресле у школьного психолога. Третий выпускной класс старшей школы, нагрузка на учеников огромная. А школа Саки — одно из известнейших в Японии элитных учебных заведений, чьи выпускники с девяносто пятью-процентной точностью поступают в Токийский государственный университет; естественно, что они бдительны, как коршуны над подыхающим телом, потому и еженедельные проверки у психолога, якобы для снятия нагрузок и поддержания морального духа учеников, обязательны. Этого бесполезного, как считает Саки, времяпровождения никак не избежать, иначе не получишь галочку, а без галочки и рекомендательное письмо, так что девушка послушно плетётся в кабинет психолога в назначенное время, устраивается в кресле поудобней и отключается на час. В прошлый раз она так решила в уме домашнее задание по химии. Благо психолог не мучает вопросами, ибо уже привыкла к угрюмости молчаливых старшеклассников, которые не утруждают себя и рта раскрыть, так что просто болтает о способах снятия стресса законным путём и прочей фигне. Саки не винит её, понимает, что такова работа этой женщины, но, относясь к её словам с изрядной долей сарказма, едва сдерживает ядовитую ухмылку: советы этой дамочки мало кому помогают. Школьники, как и раньше, снимают стресс, либо воруя, либо применяя насилие. — Если возникнут вопросы, пожалуйста, обращайся в любое время, – с натянутой улыбкой, которая, очевидно, имеет предназначение сойти за дружелюбную, лепечет Цукимото, пока Саки закидывает рюкзак на левое плечо. — Например, если захочешь поговорить о парнях…       Выполняя прощальный жест, девушка склоняет голову ниже обычного, дабы психолог не заметила улыбки, презрительно играющей на губах. Выпрямившись, она покидает кабинет и, лишь закрыв за собой дверь, даёт волю чувствам. — О парнях, – громко смеётся она, – проще было бы сказать о любви. И о гнусных последствиях типа беременности в пятнадцать лет. Как же эти люди любят прикрывать свои истинные мысли приторными словами. И это существо ещё смеет называть себя психологом.       Больше всего на свете Саки ненавидит «японскую вежливость», да и вообще понятие «вежливость». Вежливость, по мнению Саки, – всего лишь вуаль, прикрывающая ложь. Она же предпочитает выкладывать всё, о чём думает, напрямую, не боясь при этом ранить чувства других, ибо ставит честность и правду выше всего.       «Надо было сообщить ей, насколько неуместно её предложение, – думает девушка, обуваясь и покидая школу. – В следующий раз скажу».       Опытный психотерапевт назвал бы это начинающей филофобией, девушка же предпочитает считать своё состояние фило-наплевательством. Любовь и отношения никогда не интересовали её, и Саки не утруждала себя раздумьями на эту тему и поиском причины возникновения такого состояния, ибо для неё это норма, обычное условие существования. Гораздо интересней и приятней размышлять о философских темах, например, о времени.       Но, чем бы ни оказалось в действительности измерение, именуемое «временем», для Саки оно истекало.