шесть
29 августа 2016 г., 00:56
Светлая и огромная комната моей матери была наполнена отвратительными индийскими благовониями, которые растекались по всем коридорам и другим пустым комнатушкам. Эти длинные тонкие палочки были расставлены абсолютно везде. Краснея при каждом порыве сквозняка или простого тихого дыхания, они будто томно вздыхали, распуская серые струйки дыма, проползая в мой нос и разъедая глаза. Опять чёртова сирень. Ещё с детства я до невозможности любил этот запах и готов был в нём утонуть. Но сейчас, сидя на неудобном кресле, которое скрипело от любых движений, со стопками бумаг и разноцветных папок на коленях я хотел удавиться шалью своей матери, только бы не чувствовать этот тошнотворный запах. Картины на стенах будто насмехались надо мной и моей ничтожностью; над тем, что единственный сын их хозяйки оказался тем ещё ублюдком, не подозревавшим, что его мать больна. Не в смысле умалишённой (хотя я всегда считал, что она немного с приветом), а в том смысле, что она уже несколько лет была сердечником. Я с остервенением перебирал исписанные листы и тетради, удивляясь тому, насколько я хреново её знаю. И этот факт просто не хотел укладываться в моей голове. Мозг отказывался принимать всю эту информацию, ссылаясь на мою больную фантазию, недельный запой и наглое враньё врачей. Но личный дневник и пару листовок с кричащим названием «Анонимный клуб сердечников», а внизу мелким шрифтом «поможем, чем сможем» заставили меня усомниться. Это было похоже на мою мать. Она всегда искала поддержку на стороне. Возможно, поэтому я с каждым годом отдалялся от неё, а отца ненавидел всё больше. Всё же, после такого открытия ты понимаешь, что, какой бы сукой твоя мать ни была — ты всё равно её любишь. Любишь где-то в глубине души и не хочешь, чтобы она умирала. Но она умирала. И это отрезвляло меня не хуже пощёчины или удара в пах.
«Мне очень жаль, но если не сделаем вашей матери операцию — ей останется совсем немного», — эти слова гулким эхом отражались в тихой комнате, где единственным слушателем был я: недоалкоголик, офисный планктон и человек без семьи, но с чёртовым подростком-афродизиаком. Ещё утром я видел сочувствующее лицо доктора, пустые глаза Линды и заплаканные — её подруги, Стиви. До самого обеда я прослушал её судорожные вздохи и слова о том, как моя мать меня любила. Будто чёртова Лили Поттер, которая готова умереть ради меня. Это вызывало во мне тошноту и раздражение, а руки тянулись обхватить горло лучшей подруги мамаши хваткой дикого зверя или тугой верёвки.
— Она всегда желала тебе только самого лучшего, — качала головой Стиви и этим очень становилась похожей на Линду, с которой я в последний раз виделся больше трёх недель назад. — На встречах сердечников она часто говорила о тебе и о том, каким в детстве ты был чудесным мальчиком, — она отвратительно хлебнула какой-то настойки из фляги, при этом громко сёрбнув. А я поморщился. Прекрасно, Фрэнк, твоя мать при смерти, а ты выслушиваешь старческие бредни её подруги, сбежавшей с тех встреч ненормальных. Ты превзошёл себя.
Мимо меня и Стиви проносились белоснежные халаты, носилки и всяческие тележки, до отказу набитые хирургическими предметами. Я обернулся назад, чтобы через приоткрытые двери взглянуть на спящую мать, пищащие приборы и медсестру, которая вкалывала лекарство в бледную, почти прозрачную руку.
— Тебе нужно лечиться, Фрэнк. Иначе будет поздно, — Стиви мягко коснулась моего плеча и многозначительно посмотрела на Линду, давая понять, что если я не прекращу пить — меня может ожидать то же самое. Только это будет уже не палата, а морг.
Моя мать никогда не отличалась умением держать язык за зубами.
* * *
Покинув квартиру матери, а заодно и оставив все надежды на то, что всё это — просто чья-то глупая шутка, я остановился возле своего «понтиака» и с размаху впечатал ногу в дверцу переднего сидения. Ты ничтожество, Фрэнк, и последний человек, который хоть как-то держал тебя на плаву (хоть и в лодке, наполненной яростью), скоро умрёт, и ты останешься совсем один. Жалкий алкоголик, гниющий и разлагающийся внутри, словно труп под землёй. Ужасный аморал, совращающий малолетнего парня, и слабак, который даже не может его бросить. «Я поставлю тебя на колени», — точно сама Жизнь шептала мне это на ухо. Но какой смысл этих слов, если я и так уже давно прижат рожей к земле? В кармане еле слышно завибрировал сотовый. Я достал телефон и увидел расплывшуюся на экране СМСку: Ты где? Я хочу встретиться. G. А затем: Я возле твоего дома. Жду. Вылетая на проезжую часть с бешеной скоростью и выжимая последние капли из моей старой машины, я старался абстрагироваться от всех чёртовых мыслей. Почему-то, когда с кем-то происходит что-то ужасное, ты вовсе не волнуешься и думаешь, что с тобой такого точно не будет. Кто-то умер? Кого-то ограбили? Кто-то смертельно болен? Да, с кем-то это случится, но только не со мной. Все по какой-то причине уверены, что они у «кого-то» под крылом. Любимчики то ли бога, то ли удачи. (Ничего из этого не существует). Только вот реальность долго ждать не заставит и хорошенько треснет тебя по роже. И кажется ведь, за что?! Да чтобы просто знал. Нечего расслабляться в этом мире, где каждый друг другу враг. Будь готов ко всему или будешь погребён под кучей говна жизни. Глаза предательски заслезились от ветра (на самом деле, от своей беспомощности), что резкими порывами залетал в открытое окно, а трясущиеся руки буквально выворачивали руль. Вот только не говори, Фрэнк, что ты и сам не прятался за спиной фортуны и всегда был готов к любому дерьму. Когда в действительности ходил в розовых очках и думал только о том, где бы напиться. Теперь к твоему алкоголизму добавилась ещё и умирающая мать. Но это не страшно. Ведь бегать от проблем так чертовски здорово и лучше, чем их решать. Или, возможно, ты думал, что если притворяться, что их нет, то они исчезнут? Да, они исчезнут, но только для того, чтобы потом сбить тебя с ног. Трудности не любят, когда их игнорируют. Остановив машину возле какого-то дешевого бара, я ступил на промозглую землю и ощутил пробирающий до костей осенний холод, в котором уже мелькала наступающая на пятки зима. Но внутри тёмной пивной я почувствовал себя комфортно, будто на своём месте. (Странно, что я не чувствую этот комфорт рядом с мусорными баками). Заказав себе для начала бокал пива, я тихо устроился в самом конце бара на чёрно-красном диванчике под фотографией какого-то улыбающегося мужчины с огромным количеством спиртного на столе. И почувствовал накатывающую зависть. Недалеко от моего места сидели трое парней, немного дальше – такой же одинокий посетитель, как и я, а за барной стойкой – худощавый парень в ужасно узких штанах. Они словно были его второй кожей. За первым бокалом пива пошёл второй, третий и четвёртый. Уже на пятом я понял, что начинаю терять связь с внешним миром, но желудок ясно давал понять, что этого ещё слишком мало. Тогда я заказал полбутылки виски, чтобы за час от него уже ничего не осталось. Кроме как меня, пьяного и абсолютно жалкого. Постоянные томные взгляды парня рядом с барменом уже не так раздражали, как пару часов назад. Он уж слишком кокетливо, будто девчонка, забрасывал ногу на ногу и скромно улыбался, когда я изредка поглядывал на него. По-видимому, он вёл какую-то игру, правил которой я даже не знал, да и не особо в них нуждался. И тогда он поднялся со своего места, намеренно долго поддерживая со мной зрительный контакт, и направился в сторону туалетов. Я двинулся вслед за ним. Как же я был рад, когда понял, что мои ноги ещё могут меня нести, при этом не подворачиваясь, как желе. В то время как моя голова была будто бы на карусели, а в глазах всё двоилось, окружающий мир стал похож на калейдоскоп нечётких картинок. В туалете стоял отвратительный запах мочи и плесени, а мокрый пол был покрыт следами от обуви. Оказавшись возле раковин, я даже не взглянул на себя в зеркало, чтобы лишний раз не видеть пьяного лица и безысходности, таящейся во взгляде. Холодная вода немного помогла мне прийти в себя, но я всё ещё оставался пьяным. — Я уж думал, что ты не придёшь, — тихо проворковал парень, вальяжно оперевшись на грязно-белую кафельную стену. Это он явно сделал зря. Наверно, на моём лице уж сильно заметно проскочило отвращение, отчего блондин на миг растерялся и утратил свою уверенность. — Давай сделаем это быстро и без всякой болтовни, — мой тихий рык прокатился по всей уборной, и я сделал огромный шаг навстречу бледнолицему парню. На миг мне показалось, что я стою лицом к лицу с Джерардом. — Прости меня, — тихо прошептал я в пустоту, обращаясь скорее к Джи, чем к этому довольно улыбающемуся лицу напротив. Вытрахивая весь дух из худого тела и прижимаясь собственным лбом к бледной спине, я как никогда остро ощущал жалость к себе и желание поскорее выблевать свои органы, а не кончать в парня, который почти умолял меня об этом, издавая громкие и отвратительные стоны.* * *
Около полуночи я выпал из бара на улицу и отметил, что снующих повсюду людей стало больше, а ветер превратился в мороз. К пьяному состоянию подключилась головная боль и недержание. Постоянно хотелось отлить, а затем и вывернуть себя наизнанку, чтобы избавиться от алкоголя. За всё то время, что машина простояла на улице, салон успел превратиться в замок ледяной королевы, так что я ещё около пары десятков минут просидел без дела, ожидая, пока печка полностью прогреет меня и «понтиак». Почему-то в этот самый момент я был полон решимости порвать с Джерардом и оставить подростка в покое. И это был не мой эгоизм (хотя сейчас я уверен в обратном). Это было желание ему помочь. Не тянуть его за собой, не превращать его жизнь в сплошную череду страданий. Прекрасные слова, Фрэнк, но ты явно просто боишься за свой зад. Я долго и внимательно смотрел на своё помятое отражение в зеркале дальнего вида (отметив, что мои синяки под глазами стали ещё больше, а кожа приобрела серый оттенок), пока не вспомнил о сообщении Джи, который так и не дождался меня. Отвращение к самому себе снова захлестнуло с головой, вытесняя недавнюю жалость. Около подъезда на холодных ступеньках сидел тёмный силуэт, сгорбившись и укутавшись посильнее в свою тонкую толстовку. Голова его была опущена, пока свет фар не заставил его поморщиться и отвернуться. Заглушив двигатель, я со злостью сжал в ладонях руль, наблюдая за тем, как Джерард поднимался со своего места. Я был бы не прочь просидеть в машине до того момента, пока парень не уйдёт, но было уж слишком опрометчиво думать, что он не узнал мой «понтиак». — Не думаю, что твои родители обрадуются, если ты простудишься. — Я захлопнул дверь автомобиля, всё так же оставаясь на одном месте. Ты не должен к нему подходить, Фрэнк. Ты и так по уши в дерьме, новые проблемы тебе не нужны. — Я тебя ждал. Я звонил тебе, — голос Джерарда звучал надломлено. И в считанные секунды он оказался рядом со мной. — Пришлось задержаться. — Ты пьян, — это звучало не как обвинение, а как констатация факта. Теперь голос Джи был ровным и уверенным. Я пытался уловить в нём нотки разочарования, но его не было (ну же, ты давно должен был во мне разочароваться), и это, словно тебя сжигают живьём — ужасно и хочется кричать. — Мне нужно домой. — Я с тобой! — Джерард крепко схватил меня за руку, и я почувствовал исходящий от его тела холод. — Нет, ты сейчас же отправишься к себе домой. — Но Фрэнк, — он растерянно посмотрел мне в глаза, а затем нахмурился, сжав зубы со всей силы. — Тогда я просижу здесь до самого утра. Эти слова заставляют меня по-доброму ухмыльнуться. Снова эта его глупая настойчивость и подростковое «я». «Но тебе это нравится, Фрэнк», — тихо пронеслось в моей голове, и я сдался. Он опять победил. Мы просидели с Джерардом на кухне до самого утра, пока я не начал отключаться, а он не уложил меня на кровать. Мальчишка всё время что-то рассказывал. Сначала о брате, который постоянно играет в приставку, затем о родителях. — Оказывается, отец изменил матери с нашей соседкой, — Джи рассеянно водил пальцами по столу, забавно покусывая губы. — Теперь она редко выходит из своей комнаты, а если и выходит, то только для того, чтобы поругаться с папой. И из-за них приходится есть из пластмассовых тарелок: вся посуда разбита, — он мягко улыбнулся, будто это всё — ерунда. Будто всё так и должно быть. Ссоры, крики, отсутствие семьи и тарелок, абсолютное наплевательство на своих детей. — А как ты? — У меня всё хорошо, — выдохнул я и улыбнулся в ответ. Мальчику необязательно было знать всё, что творилось в моей жизни. — Я рад, — он легко поднялся со стула и мягко меня обнял. Понимание того, что сейчас я не могу его бросить, приходило ко мне постепенно, но именно сейчас противиться этому совершенно не хотелось. — Можешь сегодня остаться здесь, — сказал я шёпотом, словно боясь потревожить то, что сейчас витает вокруг нас. Джи кивнул, и я крепче прижал его к себе. Просто, наверное, сейчас ещё не время что-то менять.
