пять
3 октября 2015 г., 12:22
Вдыхая затхлый, холодный воздух осенней улицы, которая уже давно пропиталась влагой из-за непрекращающихся дождей, я медленно шёл вдоль деревянных, цвета той жёлтой листвы, что постоянно опадала с деревьев, скамеек. Центральный парк давно сменил своё зелёное одеяние на красные и багровые тона, которые должны были вызывать у прохожих тепло и уют, а не тоску и мерзкую прохладу, которая ледяными щупальцами щипала руки и все ненароком оголённые части тела. Серый асфальт, казалось, стал в разы темнее, чем он был в знойный летний день, и дело было даже не в том, что в городе очень часто проходили ливни или кратковременные дожди. Просто осенняя меланхолия всегда делает тусклее все цвета вокруг.
Небо снова было полностью затянуто тяжёлыми тучами, которые не пропускали сквозь себя даже крохотный луч солнца, оставляя все улицы в мрачном сумраке. И всё-таки в такой погоде есть что-то прекрасно-поэтическое, о чём чаще всего пишут поэты. Разочарованные во всём, влюблённые в свою боль поэты. Так они выплёскивают на бумагу свою грусть. И такую погоду нельзя ненавидеть. Ведь чаще всего своими ледяными ветрами она заставляет нас оставаться дома, в тепле, помогая избегать неприятных встреч со всевозможными знакомыми.
Я старался быстрее двигаться по пустой аллее, шаркая подошвой туфель по дороге и подбрасывая носками обуви листву. Она с тихим шорохом опускалась на землю, чтобы потом, подобранная крыльями ветра, медленно плыть по асфальту, будто играя со мной наперегонки.
Мои изрядно вспотевшие ладони грубо сжимали ручку дипломата, нервно подпрыгивающего в воздухе из-за резких и быстрых шагов. А глаза то и делали, что бегло высматривали вдалеке меж деревьев тощую, сгорбленную фигуру.
— Привет, — низкий бархатный голос доплыл до моих ушей, как только я остановился и оперся одним носком о бордюр. Растрепанные волосы Джерарда выглядели так, словно он недавно проснулся, а резвящийся ветер в них ещё сильнее разбрасывал в стороны пряди, из-за чего он забавно хмурил брови и ладонью чесал переносицу, особенно, когда кончики волос спадали на лицо.
— Привет, — я выдавил из себя улыбку, которая явно выглядела вымученной и натянутой или как оскал голодного волка.
Парень неуверенно топтался на месте, иногда постукивая ногами друг о друга, видимо, спасаясь от холода, а я, отведя взгляд в сторону, сильнее сжал в руках рабочий дипломат, проклиная этот надоедливый ветер.
— Фрэнк, — я незаметно дёрнулся (хотя если судить по ухмылке Джерарда, это было заметно) и повернул голову в сторону подростка, а он неуклюже опустил одну руку мне на плечо. — Давай выпьем кофе. Я чертовски сильно замерз, — и, в подтверждении своих слов, его ледяные пальцы осторожно коснулись моих пылающих и красных щек.
Дело в том, что после того, как я подбросил парня до дома, прошло уже больше двух недель и больше чем четырнадцать встреч с Джерардом.
Пусть я и не верю в судьбу или что-то подобное, но он почему-то утверждал, что именно она свела нас изначально, ещё тогда, в машине, и не отпускала до тех пор, пока я не перестал отпираться и из действительно чистых побуждений снова встретился с Уэем.
Встреча состоялась в этом же парке, где после своей помощи (я свято верил в то, что это правда была помощь) я нередко видел подростка на одной из лавочек сквера, рисующим или же увлечённо читающим комиксы.
Тогда я только фыркал на его тщетные попытки заговорить со мной или словить. Но изо дня в день я всё так же возвращался домой именно через этот парк (хотя так я тратил на дорогу больше времени), в глубине души надеясь, что сегодня я обязательно остановлюсь и не буду строить из себя подонка, чтобы безо всяких колкостей ответить Джерарду на поток несвязных и довольно глупых вопросов.
После этого наши отношения развивались настолько быстро, что даже сейчас я точно не могу сказать, на каком уровне они находятся. Но единственное, в чём я могу вас уверить, не кривя душой — это в том, что мы с Уэем давно прошли стадию друзей. Хотя иногда мне кажется, что мы просто её проскочили, сразу превращаясь в любовников.
Но не в тех страстных пар, что готовы съесть друг друга при одном лишь взгляде. В наших отношениях сквозило какое-то странное ребячество, что не давало мне полностью выдохнуть, а затем вдохнуть полной грудью.
Но каждые наши встречи приводили Джерарда в восторг, из-за чего его глаза нездорово блестели, а я осознавал, что качусь на самое дно, где нет выхода. И я не знал, кто из нас находился в более выигрышном варианте.
— Прости, — мне пришлось поджать губы в извиняющимся жесте, а затем легко сжать холодные пальцы парня в своих ладонях, — что снова заставил себя ждать. Шеф просто больной ублюдок. — Подросток слабо кивнул на мои слова и снова улыбнулся. А мой желудок скрутился в приятной истоме.
— Давай ты лучше будешь извиняться чашкой горячего кофе, — Джи воровато оглянулся по сторонам, чтобы потом быстро и мягко прильнуть к моим губам, от прикосновения которых я будто терял почву из-под ног, а голова становилась полностью пустой. В кого ты только превращаешься, Фрэнк?
Тёмные скелеты деревьев шумно покачивались из стороны в сторону, отбрасывая чёрные тени на дорогу и людей, которые в поздний вечер шли домой или же просто прогуливались, вдыхая осень. Всё было окутано мрачным одиночеством, угрюмыми цветами, что навевали только тоску и желание скорейшего наступления зимы или хотя бы утра.
* * *
Кутаясь в свою безразмерную курточку, Джерард тихо стоял возле меня, грея своим горячим дыханием мою оголённую шею и верх ключиц. Так мы и стояли, погрузившись в ночную тишину, рядом с фонарём, что освещал жёлтым тусклым светом небольшой клочок земли вокруг нас. Когда я пытался открыть рот, чтобы произнести волнующий меня вопрос, парень оперативно закрывал ладонью пол моего лица и тихо шипел, что сейчас лучше помолчать, нежели трепаться без дела. «Ты разве не наговорился в кафе?» — еле слышно произносил Джерард, снова рассеянно утыкаясь в изгиб между моей шеей и плечом, на что я устало вздыхал, ощущая, как энергия покидает моё тело, а глаза уже немного дольше остаются закрытыми при моргании. Я жутко устал. Устал не только от того, что целый день пребывал в волнении и ожидании встречи с Джерардом, но устал и от работы, и от себя, и от своей жизни. (От себя в первую очередь). Ближе к ночи холодный ветер полностью стих, оставив после себя лишь лёгкую дымку прохлады, которую можно было выдержать спокойно, не вздрагивая от холода каждые полминуты. Вместе с Джи мы медленно передвигались по уже полностью опустевшим улицам. Он шёл передо мной, спиной вперёд, рассказывая какую-то очередную историю, произошедшую с ним в школе на этой неделе, резко и забавно при этом жестикулируя. Его слова подкреплялись выразительной мимикой и иногда громкими возгласами, на которые слишком бойко реагировали дворовые собаки. Тогда нам приходилось быстро срываться с места и буквально лететь через весь квартал, чтобы остаться целыми и не покалеченными. И мне хватало одного лишь взгляда на улыбающегося рядом со мной парня, чтобы снова ощутить себя молодым и свободным. Тем, у которого ветер гуляет в голове и который живёт только одним грёбаным днём. И тогда я понимал смысл знаменитой фразы Брэдбери. Я понимал, почему именно она и почему нужно говорить, что тебе только семнадцать. К полуночи я был абсолютно измотан, и даже обычные шаги давались мне с огромным трудом, будто к ноге была привязана гиря весом в несколько сотен футов. Весь мой энтузиазм и пыл поутих окончательно, когда мы с Джерардом остановились недалеко от его дома. Отчётливо ощущалась неприятная тягучая боль в суставах и самих костяшках. — Твои родители… — я сделал ещё один вдох, чтобы подобрать нужные слова. — Они разве не волнуются? — Они слишком заняты сейчас скандалами, — твой голос звучал на удивление спокойно и непринужденно, как будто ругань и звуки бьющегося стекла или фарфора всегда были в порядке вещей. — Майки откровенно плевать, где я шляюсь по ночам. Он до утра рубится в свою долбанную приставку и съедает весь мой попкорн, а потом спит до обеда. Сейчас он снова заболел, так что легко вернулся в летний режим, лишь иногда прерывается на короткие разговоры со мной. — Они точно не заметят твоего отсутствия? — прилагая огромные усилия, чтобы не уснуть прямо на месте, я подошёл ближе к Джи и крепко сжал его худое тельце в своих руках. Он лишь тихо рассмеялся и отрицательно покачал головой в ответ. — Знаешь, семья — это что-то типа тех людей, которые держатся вместе и никогда друг друга не бросают. У меня её никогда не было. — Парень осторожно оттолкнулся от моих плеч и, оставив на моей щеке нежный поцелуй, быстро скрылся за поворотом, оставив меня одного среди потухших и причудливо отбрасывающих тени на дорогу домов. Из-за того, что этот подросток так часто и упрямо лез в мои мысли, я уже не спал полноценно, как бывало раньше; максимум, чего я добивался — это полчаса некрепкого и чуткого сна. После каждой с ним встречи у меня появлялся ещё один повод для того, чтобы реально подумать. Я боялся переступить ту еле заметную грань между светлыми и невинными чувствами (Джерарда) и страстью, которая обязательно будет втаптывать его детскую влюбленность в грязь (эти чувства явно были моими). Я жутко метался и разрывался на части, не зная, как правильно поступить. Создавалось такое впечатление, будто на одном моём плече сидел ангел и говорил, что я должен всё прекратить, чтобы не рушить, в первую очередь, жизнь Джи; на втором же сидел чертёнок, который упрямо повторял, чтобы я отключил свой разум и хоть здесь дал вволю надышаться своему бедному сердцу. И самое отвратительное было то, что я никак не находил компромисса, золотой середины. Называйте, как хотите. Ночами мне казалось, что я обязательно удавлю себя подушкой, чтобы только не слышать такой громкий шёпот мечущихся мыслей, которые устраивали погром в млей черепной коробке. Наверное, если бы в моём доме находилось ружье, я бы покончил с собой, как Кобейн, предварительно замуровавшись в своей вонючей комнате среди толстого слоя пыли на мебели и вечного бардака. Потому что даже городская свалка выглядит гораздо лучше и чище, чем моя собственная квартира. Утром под гнётом тяжелых мыслей я брёл к кофеварке, где варил себе крепкий кофе, чтобы не уснуть на работе с кипой бумаг и никому не нужных документов. И ровно в восемь часов наполненная людьми улица встречала меня осенним, негреющим солнцем, шелестом золотистых верхушек деревьев, гулом машин и монотонными голосами незнакомцев, спешащих по своим неотложным делам. Душное помещение с двумя нерабочими кондиционерами — они не работают уже порядком двух лет — оставалось всё таким же неизменно тёмным и серым. Здесь было всего два минуса, но именно они катастрофически мешали заниматься своими делами с девяти утра и до семи вечера. В середине лета каждый работник просто изнывал от жары, покрываясь седьмым потом, потому что один маленький вентилятор в уголочке не мог справиться с такой температурой — не хватало на весь офис. Зимой дела обстояли ещё хуже. Помещение становилось какой-то морозильной камерой, где должны были храниться мясные продукты, а не работать живые люди. Никому никогда не удавалось согреться даже с помощью маленьких обогревателей, что шумели не хуже дрели соседа в утро субботы. Ни огромные вязаные свитера, ни горячие чаи или кофе не спасали ситуацию. Ты либо дико мёрзнешь и продолжаешь молча работать до того момента, пока природа не прекратит насиловать ваш офис, либо подхватываешь простуду и берешь отпуск за свой счёт. И что из этого хуже, никто до сих пор так и не смог решить. Когда я покинул пределы ненавистного мне офиса, туман, как мокрое одеяло, висел над городом. Он был настолько плотным, что все небоскребы, точнее, их последние этажи, терялись среди густых серых клубков. Чтобы преодолеть путь от моей работы до ближайшего паба, где я изредка встречался с Бобом, мне нужно было пройти целый ряд ярких неоновых вывесок различных магазинов с одеждой и прочей ерундой, без которой обычно не обходится ни одна девушка. Стеклянные двери, словно механические роботы, постоянно открывались и закрывались, впуская миниатюрных дамочек внутрь и выпуская наружу довольных девиц, что несли в руках сразу по пять-шесть бумажных пакетов с логотипом бутика. Иногда мне не везло: я попадал в самый пик распродаж, и затеряться в бешеной толпе девушек было проще, чем сосчитать два плюс два. Затем, после длинной линии магазинов, располагалась небольшая и уютная кофейня, где время от времени я покупал крепкий эспрессо или американо со сливками и тёплыми булочками, которые так соблазнительно пахли корицей и ванилью. Но забегал я туда крайне редко только в том случае, если не завтракал дома, а в обеденный перерыв мой голодный желудок делал кульбит, издавая при этом приглушённые стоны. И уже после «Чёрной карты» (так называлась та кофейня) я останавливался возле массивных дубовых дверей того самого паба, который представлял из себя притон для байкеров и их спутниц (и служили они, я могу вас уверить, лишь на одну ночь). Внутри бара всегда было шумно и душно, пахло крепкими напитками и сигаретным дымом, а громкие голоса и звон бокалов заглушали музыку из колонок, что висели под потолком над барной стойкой. Я легко мог добраться до бармена с закрытыми глазами, потому что знал эту дорогу лучше, чем дорогу к дому собственной матери. Но сегодня все места у стойки были заняты широкими спинами, обтянутыми в косухи, а столы — девушками, кокетливо стрелявшими глазками в сторону байкеров. — Айеро, чёрт бы тебя побрал! — я медленно и немного боязно обернулся назад, откуда донёсся грозный и мощный голос, абсолютно не понимая, кому я сейчас понадобился, пока из плотной завесы дыма не выглянул Боб. Его красное лицо было покрыто лёгкой испариной, а белые, даже желтоватые волосы кое-где слиплись из-за пота. Тяжёлая рука опустилась на моё плечо, и я расслабленно выдохнул, ощущая себя в полной безопасности. — Эти ублюдки такие шумные! — констатировал и так понятный факт мне в самое ухо Брайар и слегка сжал в своей медвежьей ладони моё предплечье. — Я смог занять стол только в самом углу. Так что выпивка доходит до него в последнюю очередь. Но зато там не так громко и музыки почти не слышно! — друг всё так же продолжал кричать мне в ухо, периодически сжимая мою руку, чтобы протащить меня, сквозь официанток и людей, к тому столу. К концу вечера я был абсолютно пьян и не всегда понимал, что говорю. Боб оперативно спаивал меня сначала пивом, а потом перешел на двойной виски, чтобы быстрее развязать мой язык, пока он сам трепался без умолку о какой-то девчушке по имени Луиза. По его словам, она была русской, хотя её отец был итальянцем, а мать, пусть и родилась, как и Луиза, в России, содержала в себе смесь русских и американских корней. Слушать о том, как мой друг знает почти всю подноготную этой девушки, было очень забавно, и я тихо посмеивался, отмахиваясь, когда Брайар косо и с недоумением смотрел на меня. Он рассказывал мне о том, как и при каких обстоятельствах они познакомились. К сожалению, сейчас я ничего не вспомню, да и не вижу в этом надобности, так как к середине его рассказа я уже совсем засыпал, а сам друг путался в словах и предложениях. Заливая в себя уже неизвестно какой по счёту виски, Боб вдруг осёкся и уставился прямо на меня своими голубыми глазами. — Фрэнк? — я устало поднял взгляд на парня, вертящего в руках стопку. — А как поживаешь ты? В последний раз, когда мы виделись, у тебя были большие проблемы с Линдой. Ты решил их? — под проблемами Брайар трактовал тот случай, когда мать выгоняла меня из дома с криками и грязной руганью, потому что, по её словам, я был абсолютной бездарностью, который не приносит в дом ни копейки. — Да, — соврал я, не желая рассказывать о том, как я бесстыдно сбежал от проблем, просто купив на последние сбережения дешёвый дом подальше от матери. — Сейчас всё отлично. — Я рад, старик. А что насчёт твоей личной жизни? — пьяно дёрнув одной бровью, блондин откинулся на спинку твёрдого стула, довольно скрестив руки на груди. — О, да ничего. Ты же знаешь, что никто мне не нужен, — и опять очередная ложь, которой я всегда кормлю своего друга при встречах. — Прекрати, Фрэнки. От дядюшки Боба ты ничего не утаишь. Ты выглядишь сейчас не так, будто кто-то только что заехал тебе ногой по яйцам. — И как же тогда я выгляжу? — Будто доволен своей жизнью, — я лишь коротко усмехнулся на слова Брайара, а тот сидел и ждал ответа. Ждал, когда я раскрою перед ним все свои карты. И я, чёрт возьми, сделал это! Я рассказал ему абсолютно обо всём, что съедало меня на протяжении всех этих двух недель. Я рассказал ему о Джерарде. О нашем с ним знакомстве, последующих встречах и о том, как они переросли в подобие каких-то отношений. Я рассказал ему всё, кроме одного. Я не сказал о той возрастной пропасти, что была между мной и Уэем. — И что тебе так не нравится во всём этом? — подал голос Боб, когда я, наконец, заткнулся, уже успев пожалеть, что вообще открыл свой рот. — Если ты думаешь, что прошло слишком мало времени после того, как вы познакомились, то, эй, парень, оглянись вокруг! Ты не в каменном веке. Некоторые могут запрыгнуть в постель уже после десяти минут общения. Так что всё в порядке, Айеро. А гореть в аду ты и так будешь за свои гейские наклонности, — шутливо произнёс парень, сверкая в темноте своими глазами. — Нет, Боб, дело даже не в этом, — я удручённо выдохнул, ощущая, что уже устаю от этого разговора. Я пришёл сюда отдохнуть, а теперь изнываю от мыслей, что безудержным роем крутятся в моей голове. — А в чём тогда? — Ему шестнадцать лет, — на секунду мне показалось, что всё вокруг меня замерло: музыка перестала играть, разговоры за столами притихли, а Брайар исчез. Но всё это испарилось, как только друг произнёс осипшим голосом: — Что? Вы когда-нибудь видели на лице человека сразу несколько эмоций? Удивление, недоумение, страх и лёгкий оттенок презрения? Поверьте, ужасное зрелище, особенно, когда ты понимаешь, что сам и являешься виновником этих эмоций. Мне хотелось сбежать в туалет, чтобы выблевать всё то дерьмо, вместе с бешено колотящимся сердцем, которое трепетало, как колибри, наружу. И осознание того, что сейчас я мог сделать первую и самую большую ошибку в своей жизни (хотя, нет, вторую: первая произошла ещё тогда, когда я только заговорил с Джи) — рассказать Бобу о том, что он не должен знать, — окатило меня, словно холодной водой. Ты чертовски облажался, Фрэнк. — Шестнадцать лет, я не ослышался? — тихо спросил блондин, как будто боялся, что нас могут услышать. — Да, ты не ослышался! — я грубо отодвинулся от стола и поднялся с места, желая только одного: чтобы на этот паб упал метеорит размером с Нью-Йорк. — Тише! И сядь на место, — Брайар угрожающе шикнул и указал пальцем на стул. Мне пришлось подчиниться. — А теперь заткнись и не думай, что я на этом же месте тебя прикончу. Он подался вперёд, облокачиваясь локтями о стол и пытливо заглядывая в мои глаза. — Иисусе, Брайар, не делай такое лицо, будто ты меня понимаешь! — Но я хочу тебя понять! Ты ведь знаешь, какие проблемы с законом у тебя могут возникнуть? — Я ничего с ним не делал! — тут же выкрикнул я, выдвигая руки вперёд в защитном жесте, так как сразу понял, о чём именно говорит Боб. — Хорошо… Это действительно хорошо, — голос друга звучал приглушенно, и казалось, что весь алкоголь выветрился из его организма в считанные секунды — настолько чистая и внятная была его речь. — А что насчёт его родителей? — Они не знают, — как-то грубо и коротко ответил я. — Ты должен прекратить эти отношения, — уже серьёзно произнёс Боб, а я съёжился от его тона. — Иначе, если его мать или отец узнают о вас — тебя могут посадить. Господи, Айеро, ты взрослый человек, а поступаешь, как маленький ребёнок! — Я знаю… — Прекрати себя так вести! — возмущенно выкрикнул блондин, стукнув кулаком по краю стола, отчего две стопки на нём подпрыгнули. — Как я себя веду?! — Как размазня! Просто позвони ему завтра и скажи, что ваши отношения не могут развиваться дальше. Пока кто-то из вас ещё не успел наломать дров. — Иногда ты напоминаешь мне мою мамочку, — недовольно заметил я, на что Брайар тихо и хрипло рассмеялся. — Но меня ты любишь больше, чем её. — Я засмеялся в ответ, вновь расслабляясь, а парень, заметив, что я больше не напрягаюсь всем телом, подозвал к нам официантку с большим V-образным вырезом на груди и короткой пышной коричневой юбке. — Бутылку виски, пожалуйста. Сегодня нам с моим другом нужно действительно нормально отдохнуть, — брюнетка вежливо улыбнулась, напоследок обнажив ряд белоснежных зубов меж ярко-алыми губами, и, дёрнув подолом юбки, скрылась за барной стойкой.
