Пай-девочка

Глеба она умудрилась заметить сразу. Таких, как он, всегда видят – не каждый раз с лучшей стороны, но, собственно говоря, кому какое дело? Гроттер всегда росла в тепличных условиях; психотип псевдофилософа, который пьёт, прожигает жизнь и спит с кем-попало, ей был просто незнаком. Может быть, зря. Может быть, маме следовало взять доченьку за руку и ткнуть пальцем в первого попавшего представителя подобной "золотой молодёжи", но теперь она не была защищена от такого пагубного влияния. Её окружали всевозможные Ваньки, Ягуны-Богданы, меняющие своё настоящее имя для того, чтобы друзьям было веселее, заботливые Леопольды и Софьи, ворчливые, но мудрые Феофилы… Все, кроме реальных, вполне ощутимых людей. Собственное семнадцатилетие – как шестнадцати-, пятнадцати-, и так дальше до первого годика, - она праздновала в узком кругу семьи, а в ресторане, в который они ходили с мамой и папой, девушке приносили специально подогретый и более чем вкусный апельсиновый сок. Она никогда не бродила по клубам – и сейчас бы не пошла, но чёртова Лиза, подруга, которая должна подталкивать каждую пай-девочку в пропасть, уговорила её праздновать поступление в университет именно так. Но Гроттер не пила. Алкоголь не мог входить в её планы; идеальные девочки не пьют и не курят, а целуются только со своим женихом. …Он стоял немного дальше и не обращал на неё никакого внимания. Красавец-мужчина, хотя, впрочем, ему было лет двадцать с чем-то, вряд ли больше – Лиза давала характеристику громко, потому что в клубах нельзя говорить шёпотом. Молодой, высокий – последнее вообще немалый плюс; взрастили поколение, в котором полно парней, которые едва до груди достают, и ещё целая гора морально испорченных карликов. Он не был моральным карликом. Таня чувствовала – его душа, чёртова, практически пропитая и утопленная в тотальном горе недопонимания и сигаретном дыме, была огромна, разве что только немного почернела на самом-самом краешке, к которому не стоит прикасаться. …Рядом неловко двигался под музыку Валялкин. Его движения казались дёрганными, да и Ванька не был тем человеком, которому комфортно среди людей. Он терялся, мрачнел и осматривался в поисках альтернативного варианта побега, но его не поступало ниоткуда, и приходилось мириться с тем, что было вокруг. Гроттер это раздражало. Она не смотрела на Ивана, потому что испытывала слишком сильное негодование, а оно, достаточно несвойственное для Тани, сейчас даже пугало её. - Пойдём, может, отсюда? – попросил он в очередной раз, но Гроттер лишь недовольно отмахнулась. Глеб был не таким, как Ванька. Его чёрные волосы цвета воронового крыла, прекрасная осанка и жгучие чёрные глаза, смуглая кожа и уверенность в движениях, которые вызвали у Зализиной завистливый вздох, ведь ей всегда нравились именно такие, не сулили Ивану совершенно ничего хорошего. Светлые, пшеничного цвета волосы и небесные глаза были типичным набором типичного ангелочка. А Гроттер так от него устала, так устала. - Вы скучаете? – лёгкий запах выпитого алкоголя и ещё какого-то цветка, который Гроттер никак не могла вспомнить, почему-то не раздражал. Его голос звучал мягко – идеальный, бархатный баритон, вызывающий ассоциации в виде приятной бархатной ткани и бокала хорошего красного вина, которое Таня никогда даже в рот не брала. - Не желаете потанцевать? – манеры, словно у какого-то ловеласа позапрошлого века; на сегодняшнее время достаточно культурные, учитывая то, что его друг уже достаточно нагло лапал Лизу. Он представился Глебом Бейбарсовым, но Гроттер не стало смешно с этой странной, удивительной фамилии. - У меня есть спутник, - неуверенно отказала Таня, стараясь смотреть куда угодно, только не в эти чернильно-чёрные глаза. В тихом омуте черти водятся – может, и правда, может, и бред, но Гроттер вдруг поверила, чувствуя, что его руки ложатся на её талию, а спутнику остаётся только беспомощно открывать рот. Гроттер танцевала с ним, впрочем, не желая особо разговаривать; коротко представилась, порываясь под медленную музыку танцевать вальс или что-нибудь ещё такое, но, впрочем, всё сдерживала себя. - Может быть, мы ещё встретимся, - он, словно то наваждение, оставлял после себя терпкий привкус странного желания действительно увидеть его ещё раз, хотя бы на одно мгновение.

***

Бейбарсов – это была поразительно странная фамилия. Гроттер предпочитала о нём не думать, но, впрочем, сволочи часто задевают хороших девочек – их, словно два полюса, притягивает друг к другу. Дополнение, которое приносит каждому вечную связь, слёзы и странную боль в душе – ничего хорошего, но, впрочем, со странным привкусом предельной любви. Ходить в мечтаниях о таинственном прекрасном не-принце, вспоминать о прикосновении его рук и просто тихо вздыхать – как хорошо для молодой девушки, которая только учится жить. Никаких хлопот-забот, ничего, что приносит бурю в душу, просто спокойная жизнь дочери богатых родителей, которая привыкла делать всё так, как нужно. …Сидящая напротив Лизка неимоверно раздражала и выводила из себя. Её хотелось послать как можно подальше, чтобы больше никогда в своей жизни не видеть, не слышать, не знать, но нельзя. Гроттер шумно выдохнула воздух, про себя мысленно отгоняя все воспоминания о мимолётной встрече с тем, кого она ещё до сих пор не знала. Он был минутной страницей её прошлого, тем образом, который не гаснет; когда-то после она будет рассказывать своей внучке о том, как танцевала с самым красивым парнем университета. Глеб Бейбарсов. Его имя тоже кажется мягким и приятным, хотя Таня его терпеть не могла. Странный запах цветов, едва заметный, принадлежит чернобривцам, наверное, и те растут где-то совсем рядом в саду. Светлая, яркая осень октябрём накрыла их слишком быстро, не оставив ни единого шанса выдохнуть и спастись от бесконечной меланхолии тихих осенних дней, и теперь бежать было некуда. - Давай ещё раз в клуб? – в очередной раз предложила Зализина, наивно-спокойно глядя в зелёные глаза собеседницы. - Не хочу, - Гроттер отмахнулась. – Что мне там делать? Лизка скривилась. Она терпеть не могла свою внешность, свои светлые волосы и серые, словно какие-то вечно рыдающие глаза. Таня же ненавидела свою – зелёные глаза да рыжие кудри, заплетённые в косу, да ни единой веснушки – на этом заканчивались все плюсы. Её бесконечная, вечная бледность, надоедающий румянец на щеках, от которого всё лицо горело, словно его в кипящий котёл бросили отдельно от тела. Излишняя, немного подростковая угловатость, которая делала её издалека похожей на кошку, небольшая грудь и рост, который на фоне вечно невысоких парней казался не слишком-то и удобным. И Ванька рядом, отгоняющий любое подобие парня. Удивительно. - Ладно, - выдавила наконец-то Таня из себя хоть несколько фраз. – Пойдём, но это в последний раз!

***

Бейбарсов опустошил ещё один бокал вина, криво усмехаясь и внимательно рассматривая толпу. Та казалась глупым набором наивных дур и дураков; мыши, которые выстроились перед котом в сплошной ряд и трясут своими страшными или не очень телами. Несколько девиц, которые толще, чем все его родственники вместе взятые. В двадцать лет – такие объёмы, результат может быть двояким. Либо выскочит замуж за какого-то идиота, если повезёт, либо все будут пинать до скончания веков. Вряд ли что-то другое, хотя альтернативные финалы бывают в каждой истории; мать вот смеялась, говоря, что его, Глеба, отец вёл себя так, словно был бессмертен и не собирался никогда заводить семью, а сейчас – вполне себе примерный муж, верный своей жене и общему делу. - Водку будешь? – перекрикивая невыносимый и отвратительный шум музыки, поинтересовался кто-то. - Не-а, - Бейбарсов задел рукой стопку, наблюдая за тем, как она покатилась по столу, разбрызгивая едва заметное пламя коктейля. – Гадость. Он предпочитает вино, дорогие коньяки, и никогда в жизни – водку или виски. Это гадость, которую в рот взять невозможно – горчит, сильно пьянит и ноль удовольствия. А коктейли… Это либо для головной боли, которая у него и так будет, если выпить лишнего, либо для того, чтобы угощать девушек. Есть ещё те, которые готовит мамуля дома или подают в самых обыкновенных кафе – с каких-то фруктов, может быть, с молоком или со сливками. Прекрасно для дня или когда просто ничего не хочется, но тоже в основном для девушек и явно не под шум вечно пьяных и засыпанных сплошной ненавистью ночных клубов, от которых уже постепенно начинает тошнить. - Ты сегодня скучный, - жалуется кто-то из девушек; короткая юбка едва-едва прикрывает то, что она называет трусиками, а все нормальные девушки – просто двумя верёвочками. Для здоровья опасно, особенно если ей ещё хочется когда-нибудь иметь детей. - День рождения – грустный праздник, - Бейбарсов наконец-то тянется за виски, осушая бокал. Завтра суббота, голова может болеть хоть до самого послезавтра, ему не идти на пары. - А я забыл подарок! – кричит кто-то совсем рядом. – Слушай, а чего ты хочешь на день рождения. - Её, - кивает Бейбарсов на первую попавшую девицу, с которой, возможно, когда-то виделся. Даже приличная – платье до колена, вполне по фигуре, синее, красивое даже, и обувь – не шпилька, с которой свалиться раз плюнуть, как они только на них ходят. Рыжие волосы волной рассыпались по плечам - мимо проходит достаточно неуверенно, с опаской, и плёвое дело прижать к барной стойке и, нагло обняв за талию, поцеловать в губы. Они тут все всегда одинаковые, никакая никогда не сопротивляется, просто жертва на ночь, хотя, возможно, не следовало так нагло. Удивительно только, ладонь скользит по её ноге, куда-то под платье, а девица выворачивается и бьёт наотмашь по лицу, ещё и выливает какой-то коктейль. - Хам! – восклицает, а после, словно узнав, шепчет: - Простите, я… Глеб, да? - А ты Таня, - узнав, кивает он. – Хорошая память на лица? - Никогда не хожу по клубам, - отрицательно качает головой. - О… Удивительно. Ну что же, в таком случае… Эй! – окликает девицу, которая стоит совсем рядом. – На, дай диджею, пусть поставит что-то человеческое, а не эту его попсу. Конечно, в клубе немного удивлены приятной мелодией вальса, а он сильно пьян, но пай-девочка Таня танцует поразительно хорошо, обнимать её приятно, а мягкая улыбка на её губах кажется высшей похвалой. Танцевать он умеет, по крайней мере, хотя бы то, что они танцуют сейчас, и даже не шатается, кажется, умудрился не испортить её туфли и не отдавить ноги. …Она спокойно отвечает на поцелуй, прильнув к его губам, когда это происходит уже в куда более мирной обстановке, кивает, когда он предлагает проводить её до дома, и, кажется, пусть даже в не слишком трезвом состоянии, прогуляться иногда бывает потрясающе приятно. Бейбарсов обнимает Татьяну за талию, не более, и хотя по дороге полно уютных углов да подворотен, её обижать ну очень не хочется, поэтому он не прикасается к девочке даже пальцем, собственно говоря, зачем? Сама придёт в руки, если пожелает, а у неё на лбу написано – чиста, невинна и явно девственница, пусть белобрысый кавалер необъемлемой частью шагает на отдалении ста шагов. Получить её не успеешь, разве что – в нос, лучше добровольно, когда это "недо" наконец-то вырубится где-то или в кои веки останется дома. А, впрочем, зачем, девочка-то хорошая? Портить ей жизнь – дурное дело, особенно такому, как он сам.