Пай-девочка

Кровь бьёт в голову бесконечным потоком, словно кто-то подписал с нею контракт на последние несколько лет. В агонии извивается душа, стремясь наконец-то сдохнуть, в пропасти не-зелёного, а всё же красного, под цвет вина, змея, пьянящего голову и глушащего разум. Свалиться туда не получается, дно ещё достаточно далеко, и мама с завидной регулярностью приезжает, чтобы напомнить — от гуляки до алкоголика, Глебушка, тебе даже меньше шага осталось. Мамины слова не действуют. Она женщина упрямая — заставляет отца тоже срываться и ехать, чтобы пояснить родимому сыночку, как правильно жить на этом свете. Отец, в свои сорок пять выглядящий на десять лет моложе, вздыхает и язвительно заявляет, что, между прочим, если сын будет продолжать так пить, то на тридцать пять он будет выглядеть в свои двадцать один. Они и так похожи, а теперь Глеб ещё и смеётся, что будут просто на одно лицо; правда, глаза от матери, у отца пусть и тёмные, но всё же синие. Иногда, впрочем, из сплошного потока постоянного алкоголя, который откладывается на вечер, из бесконечно скучных пар, на которые он ходит через раз и на экзамен, на большую половину — с пачкой денег, выбирается что-то хорошее и светлое. Хорошее и светлое обладает зелёными глазами, рыжими волосами и нежным шёпотом очень просит не пить. При ней и перед встречей с нею он и не пьёт, улыбается вполне трезво, обнимает всего лишь за талию и целует вполне осторожно, потому что пай-девочку обидеть грех. Ей, может быть, и когда-то хотелось бы большего, но явно не сейчас. Она нежно улыбается и не собирается настаивать на чём-то, что выйдет за рамки приличия; бесконечный поток каждый раз других девиц по клубам кажется ему уже бесконечно бессмысленным. Пить реже, но больше — плохой выход из ситуации. Ещё не алкоголик и так и не перешёл на водку или виски, но часто тянется к вину, которое, кажется, уже везде. В каждом углу нет пустых бутылок, потому что Таня приходит к нему в гости, а она не должна разочароваться всем этим. Стучится в двери декабрь, и становится холодно. Они пересекаются в университете, и пора уже перестать делать вид, что ты старательно учишься. Он бы и учился, но, впрочем, не хочется — Гроттер своим примером словно заставляет, пусть и без особого желания. Дома радуется мама — они видятся раз в неделю, когда примерный сын, ничего не пив в пятницу вечером и не попытавшись даже явиться домой, как свинья, приходит и вполне спокойно высиживает с семьёй до самого вечера. Роль свиньи, стандартно пьяной, играет какой-то дальний родственник, прибывший на время до экзаменов. Папа выталкивает этого, по его мнению, идиота редкостного, за дверь поразительно уверенно и упрямо и не желает видеть даже подобие чего-то такого в своём доме. Тёща не устраивает его ещё больше — молодящаяся бабушка с волосами уже опять нового цвета раздражает в доме всех, и свою дочь включительно. Внук — в неё, так, по крайней мере, ворчит папа. Мама надеется на то, что её сын всё же в своего отца — молодость, конечно, бурная, но женится и успокоится. Правда, отец успокоился не после свадьбы, а лет через пять, зато в последнее время — ни одной ссоры, разве что на почве воспитания сына. Мирно, тихо живут. Богато.

***

Гроттер приходит к нему в гости на Новый Год скорее уже потому, чтобы не пил. Он ждёт, действительно ждёт — в углу лежит гитара, кажется, ещё родительская или, может быть, дедова. Играет он хорошо, красиво, Тане нравится. И голос приятный — никаких тебе пьяных воплей. Сегодня, правда, на столе стоит вино. Она укоризненно смотрит уже даже после первого бокала, Гроттер не нравится то, что, возможно, он слишком много пьёт. Она знает о том, что весь цирк с нормальным поведением — это представление персонально для неё, иногда — для его матери. С родителями Глеба она не знакома, но, впрочем, это пока что не так уж и важно. Новогодняя ночь прежде никогда не проходила для неё вне круга семьи, а сегодня как-то так получилось. Ничего плохого, всё идеально чистое и прекрасное, но, может быть, слишком жаркие поцелуи. С определёнными последствиями.

***

Смотреть ей в глаза после случившегося немного стыдно. Таня, впрочем, вроде бы как была и не особо против – но, тем не менее, и не за. Она ещё совсем-совсем ребёнок, маленькая девочка, которая никогда не позволила себе бы подобную вольность. За нею всё ещё бегает её Валялкин, хвостом носится следом за Гроттер, а она его отталкивает и выбирает редкую сволочь с недофамильным недоалкоголизмом. Скоро все «недо» пропадут. Душа философа у человека, который, собственно говоря, тратит своё время в политехе – это, конечно, весело. По специальности оценки честные, а по философии без денег была бы двойка. Преподаватели видят сутки через двое, им наплевать, когда доллары ложатся на стол, откуда их вообще взяли. …Гроттер — чиста и невинна с приставкой «была». — Ты ещё здесь? — удивлённый вопрос срывается с губ прежде, чем он успевает прикусить язык. По правде говоря, Глебу стыдно, потому что Таня слишком хорошая и, наверное, сильно его любит.

***

— Я уже ухожу! — в зелёных глазах слёзы, оно и логично, да и кому не было бы обидно? Хочется обнять и пожалеть, а себя стукнуть по голове за парочку особо лишних слов. Сильно стукнуть. — Прости! — Глеб хватает её за руку, пытаясь установить, укладывает обратно в постель, укрывает одеялом и обнимает. — Я — идиот. Это чисто автоматически, правда, — усмехается. — Не хочу, чтобы ты уходила. Она шмыгает носом. Ей уже почти восемнадцать, конечно, но всё равно несовершеннолетняя. Он её, пожалуй, немного любит. А может и сильно, просто идиот, не понимает пока что, что ему невероятно повезло, что Гроттер — такая прекрасная, такая хорошая, идеальная девушка, лучше, чем она, попросту не сыскать. — Я не хотел такого говорить, — шепчет наконец-то на ухо. — И ты неправильно меня поняла. Я удивлён, что ты ещё от меня не сбежала? — Не сбежала, — полушёпотом выдыхает Гроттер, устраиваясь всё-таки рядом, но, тем не менее, её дома обязательно убьют за то, что произошло. Тане больно, страшно, и следы крови на бёдрах словно свидетельствуют о чём-то плохом, но легче доверять в своей бесконечной любви, чем постоянно обвинять в чём-то, может быть, невиновного человека. — Оставайся, — Бейбарсов улыбается вполне искренне, обнимая её за талию, целует осторожно в плечо. — Хочешь, сходим куда-то? Первый день нового года ярко сияет за окном солнцем, которое скользит по снегу. Она кивает. — Давай, — соглашается практически сразу. — Только можешь отвернуться, я… — всё ещё, несмотря на то, что уже оказалась у него в постели, стесняется, и это нормально. Планировала, правда, идти невинной под венец —, но ей всё равно, потому что она слишком влюбилась, а он дрянь и гад, не воспринимающий её так, как должен был воспринимать. А ведь разве есть девушка в мире лучше? — Я лучше выйду, — кивает, — если понадоблюсь, позови, хорошо? Поспешно натягивая брюки — Таня смотрит на противоположную стену, чтобы ничего не видеть, — уходит, оставляя её наедине с самой собой, и сидит на полу, слыша тихий плач по тому, какие глупости она натворила в своей жизни.

***

Её дед, в принципе, поступает правильно. Правда, без разрешения внучки — что-то прознав, приходит сюда, кричит, требует, чтобы Глеб больше никогда не смел даже прикоснуться к Тане. Пусть пропадёт, сгинет из её жизни, и тогда всем будет намного легче. Она, конечно, немного пострадает, и многое уже просто не вернуть, но это будет единственным возможным вариантом, о котором только можно говорить. Бейбарсов вздыхает и отрицательно качает головой, потому что не в силах отпустить её, а после даже согласно кивает. Катитесь, мол, куда угодно со своими моральным принципами. Таня приходит на следующий день. Сиротливо смотрит на дверь и нажимает на звонок, стоит, кажется, с каким-то чемоданом и явно сбежала из дома, потому что её там не принимают с этой полубезумной любовью. Она очень красивая сейчас, пусть и бледная, Бейбарсов видит в глазок и вздыхает, понимая, что не имеет никакого права пустить её. — Таня… Тебе лучше уйти, — не открывая дверь, тихо шепчет, зная, что она прекрасно услышит. — Я принесу тебе одни только проблемы. Он, естественно, пьян, потому что сегодня как-то уж слишком сильно потянуло. Делать нечего, а в университете каникулы на зиму — просто месяц не учатся, чтобы экономить отопление, и все считают, что так будет намного лучше. Она молчит. Глеб сидит на полу у двери, а после вдруг понимает, что в подъезде очень холодно. …Дверью он едва ли не сшибает её с ног — она тоже сидит на полу, словно ждёт с моря погоды, но, правда, на чемодане. — Прости, не хотел тебя ударить, — он протягивает руку, помогая ей подняться, отряхивает от пыли и грязи, улыбается и даже едва ощутимо целует в нос, но запах алкоголя всё равно слышен. — Всё в порядке. Ты опять пил. Последнее звучит глухим обвинением, а он, словно какой-то глупый ребёнок, просто молча склоняет голову в тихом «каюсь», хотя, наверное, давно уже надо было это сделать. Ещё до того, как принялся без собственного желания ломать её хрупкую и прежде никем не тронутую жизнь. — Прости меня, — выдыхает полушёпотом. — Я идиот. Но твой дед прав, тебе не следует здесь бывать. — Почему? — пай-девочка, которая попалась в сети, которые никто для неё не выставлял, не понимает обмана. — Я разве могу принести тебе счастье? — смеётся. — Вряд ли, скорее очень даже наоборот. Поэтому не порть на меня свою жизнь, не трать своё время. — Хочу и трачу! Её голос звучит окончательным приговором спокойной речи, и он наконец-то пропускает её, соглашаясь — пусть лучше живёт тут, чем на улице, пай-девочка, но гордая, так что ничего с этим не поделаешь.