Пай-девочка

Через две недели начинается сентябрь. Чёрт знает от кого забеременевшая и ничего не рассказавшая никому Лиза со слезами идёт на аборт, а потом решает рожать и уходит оттуда, продолжая рыдать. Покрытая подозрениями знакомая Глеба ждёт ребёнка и, кажется, уже на шестом месяце, и Тане очень страшно — потом Бейбарсов, читая в её глазах подозрения, с хохотом сообщает, что его двоюродная сестра, которая уже практически замужем. Пай-девочка Таня утонула в быте и летом окончательно потеряла собственное лицо в бесконечных уговорах. Он не алкоголик. У него бесконечно болит отчего-то голова, и Таня не может понять, болен он или на самом деле всё это делает вино или коньяк, которые он пьёт. Водка и виски не принимаются в этом доме. Она сидит на диване рядом с его матерью. Эта женщина не умеет плакать, она с каменным лицом глядит на противоположную стену и старается не коситься на девушку своего сына. Всё становится хуже и хуже. Там, на кухне, срывается на крик его отец, и слышно звон стекла и бесконечные крики. — Вы же знаете, почему он всё это устраивает. Почему вы мне ничего не рассказываете? — Гроттер не сдерживается и срывается. Его мать смотрит грустным взглядом и отрицательно качает головой. Таня вслух перебирает болезни —, но у него нет ни рака, и, слава богу, другой неизлечимой болезни, у него здоровое сердце, но что-то не даёт спокойно жить. Что-то, уже не похожее на юношеский максимализм, потому что в его почти двадцать два пора немного думать головой, а он пьёт. Это не алкоголизм — Гроттер повторяет про себя, что её Глеб действительно может бросить, но ничего не складывается в сплошную картинку. — Это лето приносит пополнение в нашу семью, — полушёпотом сообщает с улыбкой мама, рассказывая о том, что у её племянницы, говорят, будет дочка. — Два пополнения. Гроттер не успевает себя остановить, ей надо с кем-то поделиться, а Софья, которая узнала первой, кричит, что надо сделать аборт. Мама Глеба меняется в лице, бросает взгляд куда-то туда, где, если б не стена, она видела бы своего сына. В восемнадцать лет рожать слишком рано; Бейбарсов никогда не прикасался к ней тогда, когда был пьян, но… Как-то уж так получилось. Видимо, он бывает пьян всё же не всегда. И не всегда с кухни слышно, как играют на гитаре музыку для очень-очень грустных песен. Без конца грустных.

***

Его мать выглядит впервые за долгое время разъярённой. Крики на кухне надоедают ей, и она идёт туда, а Таня плетётся следом, стараясь заставить себя не дрожать и не бояться. Женщина обычно не срывается, но сейчас, не обращая внимания на мужа, бьёт сына по лицу. Тот ошалело смотрит на неё не слишком трезвым взглядом. — Ты бы ещё собутыльников сюда водил! У тебя девушка беременна, а ты — вот так, да? Его отец едва не падает на месте, бормоча что-то про внуков, тарелка падает и разбивается на много частей. — Как беременна? — Бейбарсов смотрит сначала на неё, после — на мать, словно пытаясь понять, что происходит. — Зачем вы сказали? — Гроттер захлёбывается слезами и за две недели до сентября убегает отсюда, не желая слышать слова об аборте.

***

У них это, видимо, семейное. Глеб ещё помнит о том, как себя подобным образом вёл отец. Воспоминания приходят внезапно. Тот тоже не поднимал руку на жену, никогда не оскорблял её в пьяном виде — всё ещё осколки сознания оставались доступны для всеобщего пользования. Он просто без конца пил и пил, не останавливаясь, а мама, во второй раз беременная, нервничала так, что просто сходила с ума. Кровь вокруг и сообщение о том, что его супруга потеряла ребёнка, кажется, немного отрезвила. И всем надо проходить ежегодное врачебное обследование — всему человечеству на пример сумасшествия. …Гроттер идёт, словно сойдя со стихов известных поэтов — по ней ещё не сказано, что она беременна, но опущенная голова, тонкие дорожки слёз на лице и медленная хода, словно по парапету, а не по тротуару, выдаёт себя. Звонит врач. Сообщает, что кто-то там где-то там перепутал полгода назад — в марту, чёрт возьми, перепутал! — рентгены. Чёртова посуда бьётся, а фантомные головные боли оказываются всего лишь на нервной почве. В конце концов, у него вместо головы либо фантом, либо какая-то кастрюля, если полгода топить опухоль чужого человека в бутылке. Дедку, с которым перепутали результаты, было восемьдесят три года. Жить, конечно, хочется, но, наверное, осталось меньше, чем в двадцать один. Никому не говорить — главный принцип, и травить себя таблетками, которые несочетаемы с алкоголем, запивая их коньяком — типично мужской, чёрт возьми, шаг, когда твоя девушка боится сказать, что беременна.

***

Догнать её получается лишь уже за поворотом. Трезвеют быстро, особенно от хороших неожиданных вестей. Сразу двух. Гроттер шмыгает носом, просит не заставлять её делать аборт — она не хочет, ей это не нужно. А патология в сознании — идиоты, которые предпочитают топить себя в алкоголе, — это и вправду семейное. — Пойдём домой, — отмахивается от персонального театра абсурда Бейбарсов. — Ты слишком много нервничаешь. — Со мной всё хорошо. Я не буду делать аборт, — театр абсурда отдаёт главную роль актрисе под именем Таня. — Ты не будешь делать аборт, я больше не буду пить. Договорились? — звучит как приговор для будущего ребёнка. Она соглашается на договор, спиртное запирается в шкафчик, но ключ лежит на видном месте — словно испытание для силы воли. Они выбирают кольца, а у неё токсикоз и три месяца беременности; фоном пробегает милый мальчик Ванечка Валялкин и говорит, что, если что, готов жениться. Всхлипывает Лиза. У неё уже шестой, и на ней Ванечка Валялкин, вполне возможный, судя по всему, будущий папаша, жениться не хочет. Бейбарсов регулярно выплёскивает коньяк куда-то то ли в окно, то ли в раковину, ничего не пьёт и грызёт гранит науки в магистратуре, порой засыпая на парах, потому что ночью невеста просит свежей вишни. Родит она то ли в конце марта, то ли нет — считать сроки становится трудно, они путаются, сбиваются и отказываются заниматься такой ерундой. Гроттер улыбается сквозь слёзы и не знает, кто у них будет. Валялкин, будь он не ладен, приходит ещё раз. Гроттер срывается, швыряется в него своим же паспортом. Иван ошалело смотрит на штамп. Являются идиоты, которые прежде назывались друзьями, но теперь уже ходят с приставкой «экс». Бейбарсову на них ровным счётом наплевать, но он старается реагировать как можно спокойнее. Посылает, когда слышит заявления о том, что его жена — или пока невеста? — может быть беременна от кого угодно. Бедный мальчик Ванечка Валялкин фоном пробегает мимо с апельсинами для Тани, а дома воет Лиза. Лизе рожать через месяц, она уже на восьмом, и она грозит тестом ДНК, который опубликует в интернете. Её статейка набирает «лайки», будущего папашу срамят, не зная его имени, когда он сватается к беременной от другого человека. Семейная жизнь налаживается, а бабушка собирается отказаться от внука, чтобы не получить приставку «пра». Профессор с тросточкой качает головой, предлагает идти к нему в аспирантуру, а магистры от него отказываются дружно и навсегда, прощаясь и помахав ручкой, чтобы только не мешал. Всё это достаточно смешно, странно или, может быть, удивительно — жизнь закручивается в сплошное колесо. Бейбарсов опять с кем-то дерётся, правда, уже не тянется к алкоголю — кто-то посмел сказать что-то не то. Он ругается, дома шипит на каждую стену, и чёрный кот, который непонятно как забрался к ним в квартиру, получает постепенно вечную прописку до самой смерти, а потом оказывается беременной кошкой. Кошка и четыре из пятерых её котят выселяются к будущей бабушке, маме Глеба; свекровь улыбается и оставляет одного, симпатичного такого, цвета кофе с молоком котёнка, который, кажется, явно тянет в себе некие последствия того, что соседский британец немного погулял с дворовой кошкой.

***

Котята, как и дети, растут. Второй курс Гроттер сдаёт экстерном, лишь бы перейти на третий вместе со всеми. На заочный она не хочет, с ребёнком сидит любящая бабушка, за исключением мамы Софьи — мама Софья против, мама Софья считает, что этого ребёнка надо было убить ещё в зародыше. Мама Софья не принимает приставку бабушка, её пай-девочка в девятнадцать родила, а в восемнадцать выскочила замуж. Мама Софья всем уже растрепала, что по залёту, а пай-девочка учится в университете, отнекиваясь от того, что из богатой семьи.

***

Это семейное — ворчит мама Глеба, косясь на мужа. Пока по голове дважды не ударит, до них же не доходит. Бейбарсов со смехом рассказывает о горе врачах, которые предельно уверенно выдают диагноз «здоров», и заканчивает магистратуру, думая о том, куда бы это отправиться работать. Наука машет ручкой, приглашая в университет, ребёнок улыбается и говорит уже далеко не первое слово. Пай-девочка счастлива. Мама Софья опять отказывается от приставки бабушка.