Пай-девочка

Её день рождения совпадает с именинами. Она улыбается и позволяет себя обнять ранним утром, но — положение заставляет как-то праздновать и кого-то приглашать. В доме полно гостей, из которых Гроттер не знает практически никого, с её стороны — Валялкин. Валялкин вьётся вокруг и всё пытается переубедить её, заставить вернуться к родителям, кивает на Бейбарсова, выпивающего уже третий бокал далеко не вина, а чего-то весьма покрепче. Таня шмыгает носом и отказывается. Она влюблена в его чёрные глаза, в приятный, бархатный баритон, даже в саму манеру поведения — и любит его, без конца любит, хотя давно пора бежать. Двадцать пятое сыплет снегами где-то там, за окном. — Ванька… — она отводит глаза. — Я уже совершеннолетняя, мне восемнадцать, что хочу, то делаю. Уходи. В этих её заявлениях сохраняется одно только слово — сплошное «уходи», и Валялкин, друг, называется, убегает, закрыв за собою дверь достаточно громко, чтобы никто не услышал. А в доме накурено. Бейбарсов тоже —, а она просила, чтобы если пьёт, то хотя бы не курил. А у неё аллергия. У неё в детстве была астма, и ей нельзя. Она задыхается от этого дыма, но кто-то уже успел притащить кальян, и запрещают открыть окна. У неё день рождения, а она не может жить так, как хочет, потому что тут полно людей. Пьют что-то. Какие-то девицы вешаются на Глеба — он всё ещё безумно красив, только, кажется, пьян. Люди, когда пьяны, на вид стареют. В трезвом виде он умный, иногда слишком язвительный и иронизирующий юноша с идеальным поведением относительно неё. А когда пьянеет, то теряет всё, даже свой шарм — прежде Гроттер старалась закрывать на это глаза, но после трёх недель совместной жизни не может. В доме воняет алкоголем, Бейбарсов отталкивает от себя девиц, вспоминая о понятии верности, а на их кровати уже развлекается какая-то троица, Гроттер даже боится подойти к спальне. Дверь никто даже не подумал закрыть. Она в этом пьяном и сигаретном угаре единственная, кто ещё способен думать. Она прячется на балконе, вдыхая свежий, морозный воздух, и пытается убедить себя в том, что всё закончится, но знает, что это не так.

***

Именинницы где-то нет. В доме воняет дымом, сигаретами и алкоголем, вино кажется кислым, а соседи стучат по батареям. Кто-то открывает шампанское, кто-то тянется за виски, и людям наплевать на то, по какому именно поводу они вообще пришли в этот дом. Так — всегда. Бейбарсов находит её на балконе. Она не плачет, просто дрожит от холода, и ей страшно, а ещё она задыхается от сигаретного дыма, который сплошной завесой расходится по дому. Вполне нормально, что ей страшно и неприятно, но так хочется убедить себя в том, что всё будет хорошо, а ничего, чёрт возьми, не будет. Она не плачет. Плакать она разучилась давным-давно, ей просто слишком холодно и пусто на душе. Опьянение куда-то пропадает, голова ясная-ясная, а бедлам, который творится дома, кажется отвратительным. — Тебе плохо? — как-то умудрившись отрезветь, обнимая её, спрашивает тихо-тихо, шепчет на ухо. — Зачем они вообще тут? — Гроттер поднимает свои наивные глаза, пытаясь отыскать у Бейбарсова последние капельки совести. — Я их выгоню сейчас, подожди, — он целует её в лоб, укрывает каким-то промёрзшим пледом, единственным, к которому не прикоснулись гости, и идёт в комнату, оставляя её на балконе. У неё на глазах слёзы. — Товарищи, пошли вон! — сигареты летели бы в окно, но не хочется кому-то на голову. — Все вон! Народ шумит. Народ недоволен, им хочется продолжения банкета, и выталкивать их в дверь не так уж и просто, прихватив и запачканные простыни — самому хочется сменить эту кровать. Отвращение зашкаливает, он в разрезе видит собственную жизнь — и пьяные возвращения домой, где ждёт она, попрощавшаяся уже с нормальным способом жизни. Завтрак, обед и разогретый в десятый раз ужин, а он трезв только три дня за всю неделю, и так каждый раз. Двенадцать дней не подряд, но достаточно, чтобы она ненавидела его больше всего на свете. Хватит пить, а он не может, потому что чёртовы странные понятия идиотизма торчат в голове и не хотят уходить на свободу. — Обещаю, такого больше никогда не будет, — наклонившись, обращается к ней. — Ты мне веришь, Таня? — Верю, — она не верит, но пытается, и это даёт хотя бы какое-то подобие мечты и надежды. Все гости оказываются за гранью, он выгоняет их и не желает видеть, выгоняет вместе со всей гадостью, которую они только принесли в дом.

***

Восьмое марта кажется невообразимо холодным, и она всё ещё в зимней одежде, что, впрочем, нормально. Полтора месяца — никакого алкоголя, а все песни в доме на трезвую голову, полтора месяца совершенно нормальной жизни, в которой разве что на учёбу перерывы семейной жизни, а он научился ходить в магазин без всякого слова против, каждый раз, когда она попросит что-то купить. Нормальная, вполне адекватная семья, которую достаточно легко вписать в общепринятые рамки, а он задумывается, когда можно было бы на ней жениться. — Эй! Окрик со стороны не вписывается в понятие нормальной жизни, но он не может остановить себя самого. Она прижимает розы к груди и пытается утащить его за собой, но как так — взять и не начать ругаться, ссориться, драться друг с другом? Это же невообразимо! Она бы и попыталась, да только никак не получается ничего сделать. Драка — не самое лучшее решение, но какое есть. Поток оскорблений — бывшие друзья, которых даже друзьями назвать нельзя, и она. Потратившая на него столько времени.

***

Мать у Глеба красивая. Она, в свои сорок три, стройная-стройная, словно всё ещё совсем-совсем молода. Как на двадцать лет моложе своего возраста. Она всегда одета более чем строго, всегда идеально причёсана, да и вообще, прекраснее женщины не найти. Даже Софья проигрывает на её фоне, но они, впрочем, никогда не виделись прежде. Отец Бейбарсова неимоверно похож на него самого, только что глаза другого цвета. Даже, наверное, когда-то имел такие же привычки, но выглядит тоже совсем-совсем молодо. Бабушка — кажется, да, — у него странная. Её волосы выкрашены в ярко-рыжий, она молодится и, кажется, соблазняет знакомого профессора, который преподаёт что-то и у Бейбарсова, и у Гроттер. Они стоят немного дальше, Таня — у самой двери кабинета, переживая, как бы не было серьёзных травм. По голове Бейбарсову дали чем-то тяжёлым, она не рассмотрела, и это было уже неважно, но он говорил, что чувствует себя прекрасно и что переживать совсем-совсем нет никакого смысла. Она не верит. Она бы с радостью разорвала в клочья каждое подобие чёртова стереотипа, лишь бы только никто не морочил ей голову со своими попытками вернуть на место подобие их правильности. Рыжеволосая теряет сноровку и едва-едва не плачет, ожидая, что его родители набросятся на неё, как стая каких-то воронов на ещё живого человека. — Ты не переживай, — у его матери тоже мягкий, приятный голос. — Он… Угомонится. Пройдёт несколько лет, и он успокоится. Это… Семейное. Да? Она смотрит на мужа, тот кивает и глядит на девушку своего сына, словно порываясь тоже попытаться её успокоить. «Всё будет хорошо» не успевает сорваться с его уст, потому что является врач, пускает родственников, но Гроттер вынуждена стоять на пороге, потому что она Бейбарсову никто. Совсем скоро возвращается его отец и, под недовольные взгляды бабушки и профессора с тростью, проводит девушку. Тёщу он практически испепеляет взглядом, мол, какого чёрта, старуха, ты вообще сюда пришла. Та кривится и делает вид, что ничего не заметила, но она и тем более её профессор с тросточкой тут куда более неуместны, чем Гроттер. Бейбарсов выглядит вполне бодро, на головокружение не жалуется и отмахивается от предложения госпитализации. Он говорит, что всё прекрасно. Его просят хотя бы дома недельку полежать, а он соглашается совершенно спокойно, словно ему наплевать.

***

И всё начинается наново. Он говорил, что всё прекрасно, но, тем не менее, пьёт и пьёт, уже в одиночестве, не обращая ни на кого внимания. Гроттер страшно. Глеб не кричит, да и вообще, он не особо буйный — берёт, правда, гитару, что-то поёт, утром просыпается с головной болью, пьёт какие-то таблетки, о которых она толком ничего не знает и идёт в университет. Вечером всё повторяется наново, а потом он шёпотом просит Гроттер уйти. У них семьи не получится. Ей восемнадцать, она ещё может горы свернуть, и всё будет хорошо, а он в свои двадцать один ставит жирный крест и бьёт посуду молча, совсем тихо, швыряя тарелки на пол. Порой у него голова болит просто так, и Тане кажется, что бесконечный алкоголь уже даже не причина, а скорее последствие. Ей страшно, но Глеб молчит, просто требует, чтобы она уходила как можно скорее и как можно дальше. Он не говорит ей «живи без меня», но это чувствуется в каждом его взгляде, и ей всё страшнее и страшнее. Его что-то грызёт, а состояние вечного опьянения никому не добавляет здоровья — он не умеет останавливаться, и это его самый главный в мире недостаток. Пора бы и научиться, но он всё дальше и дальше тратит, прожигает собственную жизнь на родительские деньги и не желает ничего менять. Но на фоне Ванечки Гроттер всё равно принимает его как победителя по всем пунктам просмотра жюри — даже в пьяном состоянии Бейбарсов ведёт себя лучше и не начинает шпионить на обе стороны бесконечного потока бесконечных людей. Но Гроттер не выдерживает и звонит его матери.