Сумеречная зона.

Стю-Пот хрипел в подушку, судорожно цепляясь пальцами за спинку кровати, сдирая ногти о твердую поверхность, и до сих пор отчаянно ища в ней убежища. Грубая рука Мёрдока, сдавившая загривок, вжимающая в пружинящий матрац, мешала вдыхать и без того критично расходуемый кислород, а его движения, сегодня совсем беспощадные, оставляли на животе следы от «постельной начинки». Что творилось с нутром Туди проще вообще не рассказывать, чем бегло раскрывать – один за другим – пласты невыносимых повреждений. И, казалось бы, телу пора привыкнуть. Ан, нет. Каждый раз - будто заново, будто в первую, плохо контролируемую попытку. Стоит ли упоминать о том, что Никалз знать не знал ни о каких «мерах предосторожности», «подготовке», или мистической, кем-то придуманной «прелюдии»? Знай себе: врывается внутрь как те ахейцы с лошадью - только не скрываясь - выжигает всё собственной страстью, опаляет спину, окаймленную лоскутами ранее целой футболки, невыносимо душными выдохами, рычит. Иногда царапает. Но не в каком-то там забытьи, а потому, что хочется избороздить собственную территорию, внутри ли, снаружи, вдоль или поперек – тоже не суть. И первоцель даже не в боли, не в науськивании страха – она призвана глубоко отпечатать одно-единственное, первобытно-элементарное качество. Принадлежность. «Моё». А там, где покоряется плоть, склоняется и разум. Усмехнувшись, Мёрдок схватил Тасспота за плечо, дернул, разворачивая к себе лицом, и снова вошел в его напряженное тело, стоило лишь нетерпеливо раздвинуть коленом, обессилено съехавшие по одеялу, тощие ноги. Туди зажмурился, кусая губы, и нервно зашкрябал изломанными ногтями по собственной шее, оставляя красные полосы, надрываясь от стонов, порожденных в глубине напряженной диафрагмы. - Нравится? – насмешливо, сквозь плотно сжатые острые зубы, спросил басист. И Стю-Пот знает: стоит только запнуться, проявить неуверенность – сожрет. Почти буквально, кинется, будто черная пантера на оленя – и всё, поминай, как звали. Естественно, он кивнул. А Мёрдок вдруг замер, его лицо исказила злая ухмылка, и, фыркнув: «да неужели?», он толкнулся вперед с такой кошмарной силой, что Тасспот проехался по смятой простыне, и врезался затылком в предательницу-спинку. Привычный четырехтактный ритм, будто двигатель внутреннего сгорания: внутрь-наружу, боль-послабление. И, где-то на задворках рабочего хода, - вдох. За ним - тихий выдох. - Так тоже нравится? Сдавливая ладонями разрывающуюся от боли голову, Стю снова кивнул, хотя организм настойчиво намекал: еще немного – кровь из ушей потечет. Все лучше, чем хлесткий удар по лицу, который и зубы может последние выбить, и челюсть свернуть. Закрывая глаза ладонями, Туди искренне понадеялся, что сможет отвлечься, может быть, спрятаться от боли - ему всегда удавалась игра в прятки – но не мог и представить, что Мёрдок засмеется. - Тасспот, пугливый ты сукин сын, на меня смотреть! Растопырив пальцы, и выглядывая сквозь них, будто сквозь вертикальные жалюзи, вокалист часто заморгал. Но не от испуга, а потому, что глазам своим не поверил, когда увидел как Никалз, соблазнительно облизнувшись, склоняется над его животом. Отбросив в сторону ветошь (она же – реинкарнация почти новой футболки), сатанист задумчиво лизнул бледную кожу, и сопроводил злым смешком тот факт, что Стю-Пот сильно, до прикосновения с позвоночником, втянул живот. Тут же вылезли наружу, бесстыдно обнажаясь, все его (без того неслабо заметные) кости. Ключицы, рёбра, таз.. хоть суп вари. Вытащив феерично недовольный член из задницы Туди, заткнув его надрывный голос (а такой имелся) в собственной голове, Мёрдок принялся методично вспоминать уже давно изученный ландшафт синеволосого задохлика. Языком, слюной - и, может, кому-то будет противно, а Тасспота колотило от удовольствия и невероятной, непривычной нежности. Да, перемежаемой с кровавыми укусами, синяками, царапинами. Да, рождаемой под жесткими ладонями и холодными ожогами плохо согреваемого креста. Зато единственной и первой. Стю вдруг показалось, что он никогда не знал человека над собой. И, может быть, даже согласился быть «вечным девственником», как часто обзывался Никалз – только про себя. Вслух он лишь стонал, заливаясь красным, и случайно задев рукой волосы Мёрдока, запустил в них пальцы. А когда почувствовал на груди горячий выдох, выбивающийся из ровного темпа, улыбнулся, и сильно потянул горячую голову на себя. Встретившись взглядом с темными, возмущенными глазами, он только беззаботно закрыл свои, и прихватил в поцелуе приоткрытые губы басиста. Тот усмехнулся, пораженный произошедшими метаморфозами, и мгновенно перехватил инициативу, между тем собственнически сжимая худые бока. Что интересно, в этот раз Стю-Пот намного легче принял его в себя. Поскулил, конечно, для приличия, но, в общем-то, не сопротивлялся, даже на уровне рефлексов. И обоюдные движения, ничем не осложняемые, хоть и не были слишком интересными, все же не оставили Мёрдока равнодушным. Конечно, он вгрызся до крови в шею Туди, сильно и раздраженно оттянул лезущие в лицо напротив синие пряди, неприятно заломил подвернувшуюся руку, насильно прижал костлявую ногу вокалиста к его же телу, но, честное слово, кого это волнует? Тасспот, например, не заметил, пытаясь быть как можно ближе к раскаленной коже и надрывающейся от дыхания груди Мёрдока, обнимая его спину, и стараясь уцепиться за отчетливо выступающие позвонки. А последний.. ну, для него все происходящее вышло за рамки нормы еще утром. Тупым, промозглым утром, когда ему показалось, что он теряет власть над идиотом-Стю, без которого, вообще-то.. Сомнительный покой помещения в последний раз нарушили протяжный стон Туди и хриплый выдох Никалза, а после на уши вокалиста рухнула такая тишина, что он согнулся, закрывая их руками, и тихо завыл. Успевший сунуть в рот сигарету, Мёрдок поднял бровь, потянулся к неподалеку стоящей тумбочке, и вытащил из верхнего ящика знакомый полупрозрачный пузырек коричневого, почти оранжевого цвета. Высыпав на ладонь две таблетки, он забросил остатки обратно, и, развернувшись, потянул парня на себя. Выдыхая дым сквозь зубы, сатанист прижал ладонь ко рту Стю-Пота, дождался, пока сухой язык слизнет лекарство, пока дернется кадык, с трудом проталкивая пилюли в горло, и рывком прижал безмозглую синюю голову к своей груди. Широко открыв бездонные глаза, вокалист удивленно прислушался к частому, глубокому дыханию, гулким ударам сердца, приложил к зеленоватой коже руку, и впервые ощутил такой надрывный пульс. - Мёрдок.. - Заткнись. Пахнуло сигаретами и раздражением. Улыбнувшись, Туди закрыл глаза. Удивительно, но сегодня утром ему приснился странный сон. В котором Никалз, отчего-то добрый и нежный, довел его до параноидального припадка.. впрочем, это – совсем другая история. Чужая Сумеречная Зона.