Сredo, quia absurdum

      В глазах цвета солнца опалённого, карамели сладкой застыл вопрос немой: закончилось? Всё это приключение, промелькнувшее в сознании её, завершилось? И так ли должен выглядеть конец? Не эфемерное и невесомое ли оно — состояние конца?       Конец — в улыбке дракона розововолосого, сжимающего её в объятьях крепких, радостных, таких родных, что на душе уют домашний цветом маковым распускается. Тепло. Им вместе тепло, пледом души связанные, в тысячи мелочах сошедшиеся, созвездием на небе ночном ставшие. Они вместе — единение всех миров в части целые. Крошечные пылинки мироздания, вобравшие в себя половинки от четырёх начал — их не удержать.       Конец — в крыле дракона, закатом украшенном, разлитыми по нему красными разводами — жизни и смерти цветное воплощение. Пар изо рта его облаками становится, небо проглатывает: «ам!» — и нет солнца, оно залило всю спину его лучами, закатилось за горизонт чешуи его.       Конец — наверху, в небесах, с началом встречается, в начале тает, солью судьбы рассыпается на рану кровоточащую полукровки юного, пожаром в сердце его отзывается, тлеет углями и шёпотом, слышимом фее лишь: «Папа?..»       Взмах крыльев — начало. От точки А до точки Б, от точки Б до точки В — и так до конца алфавита, с пути не сворачивая, лентой горизонт протыкая. Они как странники, мирники только, по мирам шагами прошедшие, следы оставившие — на дороге, на барьере, на воде, в душах. Волшебная зелёно-красная нить в ткани сердца любого существа, встреченного ими. Перевязанные, как обломок крыла, спаянные — навсегда ли?       На-с-всегда. Нацу как будто всю жизнь разжевал, проглотил, заботливо накормленной душой неравнодушной к нему, — это первое. За первым — второе, а за ним — десерт. Пирожное? Мороженое? Безе? Желе? Фея?..       На десерт у Люси — жизни сок, миры в бокале, искрящиеся, обновлённые. Миры на вкус как варенье, их нужно есть с драконом за завтраком.       Нацу взлетает, навстречу огромному дракону красному несясь — душа к нему рвётся сильнее, чем тело, просит, молит о связи, с помощью слов и чувств возникающих. Дракон смеётся, к сыну подлетая, хватая огонь его душевный своим, пожар устраивая — кто горит?       Горят мосты недопониманий, обид, горят пламенем синим, горят, пеплом по ветру разносясь, с будущем хорошим только сплетаясь, а плохим — в реку Конца, за пределы миров отрицательное всё уносящим.       В закатно тлеющем небе два солнца разыгрались, две души, давно-давно расставшиеся, но навеки теперь связанные, танцуют свой танец бесконечный. Бес-ко-неч-ность. Нет конца всему, что ведёт к себе.       — Здравствуй, Нацу, — басит дракон кроваво-красный, на землю усаживаясь. Он больше полукровки волшебного, но у того впереди всё — величие драконье с каждым годом растёт, расцветает, обретает краску небесную, свою у существа каждого. — Рад встретиться с тобой.       — И я! — кричит Нацу, человеком становясь. Почувствовать тепло сердца родного — счастье высшее, счастье трогательное — вот оно, перед тобой, трогай! — Безумно рад увидеть тебя не во снах, Игнил!       Игнил улыбается. Игнил шагает вперёд — и человеком оборачивается. С волосами алыми, глазами — добрыми и аурой — невероятной. Малиновый. Полукровка считает, что отец его — малиновый.       Фея понимает, что произошло то, что и должно было быть, чаша Вселенной дополнилась до краёв, вновь стала цельной, собранной по осколкам. Они раскрасили миры эти в цвета свои, в цвета гор и небес драконьего мира.       — Добро пожаловать в Замирье, сын, — протягивает путнику руку дракон величественный, обнимая его. От него пахнет водой из реки Начал, солёной и плаксивой, пахнет кострами придорожными и кострами души, пахнет эфемерным волшебством миндальным, эльфийским. Игнил прижать его хотел тысячи лет, ощутить всю любовь в человеке одном, пропавшим бесследно, обретённым внезапно.       Он чувствовал, как нити мироздания колеблются, сплетаются, как один за другим барьеры падают, порталы открываются, миры бусинами нанизываются. Он чувствовал, как из кармана его бусина Замирья пропала — та самая бусина, после истинных чувств появляющаяся, после чувств взаимных. Он чувствовал, как ожерельем Мироздания протянулась судьба сына его и феи, смущённо позади стоящей, старающейся слёзы радости скрыть. Игнил всегда всё чувствовал.       От дракона и пахло силой, ароматом тысячи морозных ночей Замирья, хвойных деревьев и огнём. Нацу чувствовал, как руки отца, сжимающие его тело, сжимали его сердце, прощения просили за бездействие, чувствовал и улыбался.       Люси считает верным, что Нацу без улыбки нет и быть не может, ведь даже сейчас, морща лицо от слёз нахлынувших, он улыбался и был счастлив. Фее другого и не надо вовсе — она счастлива была пройти весь путь этот с ним.       Фея вдыхает цитрусово-хвойный запах Замирья, вытирает слёзы солёные и закрывает глаза. Она боится о будущем думать, боится вперёд куда-то ступать — но если крылья есть, то и ступать не надо, раскрывай их — и лети, а если устанешь — на спине драконьей всегда место найдётся. Все невзгоды — по крылу!       — Спасибо за весь ваш путь, Нацу. И познакомь меня уже с феей, хватит ей в стороне стоять, она такой же герой этой истории, как и ты. — Игнил смеётся, на сына смотря. Тот кивает, бежит за феей, хватает за руку её и к отцу подводит. Она смущённая, восторгом опоённая, но невозможно близкая для него. Нацу без неё себя не мыслит.       Люси пожимает руку дракона протянутую, улыбается и замирает, в мужские объятья заключённая. Игнил рад бесконечно, что они, разными мирами разделённые, с Нацу встретились, что две полукровки волшебные в единое сплелись и совершили невозможное. Теперь их время писать историю.       Он отходит, на ходу в дракона превращаясь, взмахом сильным вверх возносясь, зовя полукровок за собой. Правила старые — нелепые, их менять надо, они поменяют их, взмывая вверх.       Фее на спине драконьей — тепло, солнечно ночью холодной, даже морозной зимой, со снегом на крыши нападавшим — ей тепло. Сплетение душ греет больше огня при дороге. Сплетение душ — настоящее единение с жизнью вечной.       Совсем скоро Люси обязательно к феям переместится, оживит парочку листьев, чтобы станцевать с ними вместе танец невероятный, позовёт Нацу и Игнила к подруге на расклад карточный — фея уверена, Кана не откажет! — разошлёт письма по всем мирам и вдохнёт в себя свободную жизнь грудью полной. Она больше не та прежняя, не та ненастоящая, с ростками души сквозь льда толщу пробивающимися, она с душой цельной, починенной драконьим пожаром.       А Нацу с Греем не прочь поболтать — такое знакомство сиюминутное почти почему-то надолго в памяти осталось да не отстанет никак — передать слова дракону металлическому и летать, кружить, жить. Полукровка нашёл себя, ведомый, ребёнок словно, за руку солнцеволосой феей, открывший глаза пошире и миры увидевший. Теперь он поведёт её. Теперь они поведут друг друга.       В конце — начало. В небе — три точки яркие, переплетённые с другими. Драконы: ярко-красный, золотисто-огненный — и фея свеже-зелёная, травяным пожаром эльфов разбавленная — всё слилось в миров бесконечность.       Что-то вспыхнуло, что-то потухло — жизнь меняется, спешит в потоке Начал, наполняется волшебством и поёт песню свою вечную, не останавливается, не ищет никогда свою «конечную», а бежит, бежит — не угнаться. И не надо. Вдыхать волшебство всеми лёгкими, касаться родной руки, расправлять крылья, прыгать из мира в мир, страницу за страницей перелистывая, наслаждаться днём каждым, каким бы он не оказался к концу своему. Дни, может, и кончаются, а вот жизнь — бесконечна.       Взмах крыльев, образы любви и душевный пожар внутри — это у Нацу и Люси едино, как и все миры. Начало и конец едины, главное разобраться, что из чего выходит. Магия каждой частицы подскажет.