Преступление и наказание

Концерт в Санкт-Петербурге запомнился многим как одно из лучших выступлений “Агаты”. В прессе писали о возрождении группы: после ряда довольно скучных шоу в разных городах страны северной столице достался подарок - настоящий концертный драйв. Особенно преобразился Глеб, который последние полтора года был на сцене апатичен, замкнут и нетрезв. В этот вечер он искрился энергией, кривлялся и улыбался - как в лучшие времена 90-х, соперничал с братом с гитарой наперевес и жал руки вопящим в первых рядах фанатам. Вадим то и дело бросал на него изумленные взгляды, и улыбался смущенной и чуть лукавой улыбкой. Долго ли продлится эйфория младшего, он не загадывал. Надеялся, что до концерта в Москве они дотянут. Потом - он знал это - по принципу качелей Глеба ждет короткий, но жестокий приступ депрессии; а затем брат на неопределенное время обретет подобие душевного покоя. Вероятно. Однако насколько тяжелый отходняк стоит ждать и как им пережить его после того, что случилось - Вадим не знал. Это немного отравляло его радость во время концерта. Впрочем, он рассчитывал на успокоительные уколы, если будет слишком уж тяжело. Когда Глеб отошел в глубину сцены, чтобы вытереть вспотевшее лицо полотенцем и глотнуть воды, Вадим пошел вслед за ним и незаметно провел рукой по его заднице, прямо между ягодиц. Глеб резво подпрыгнул. Такой шутки от брата он не ждал и теперь возмущался и смеялся одновременно. Вадим же убедился, что последствия их бурной ночи будут ощущаться Глебом еще долго. Эта мысль мгновенно привела к эрекции. Вадим не ждал от себя такого, был удивлен и покрепче взялся за гитару, прикрывающую его бедра. После выступления Глеб счастливо обнял его. Вадиму было неловко, странно, стыдно, вместе с тем он был растроган. - Пойдем вмажемся. Прямо сейчас, - зашептал Глеб. - Погоди, - Вадим взял его за руки, коротко погладил по плечу, - Давай до отеля подождем? - Ладно, - счастливо сказал Глеб и отошел. Вадиму было не по себе. Он больше не чувствовал, что целиком контролирует наркотики в своей жизни. Еще меньше контроля - у брата. Демон героина уже не первый год скалил свою страшную, алую пасть за их спинами. Вадим всегда с ним боролся и всегда побеждал. Теперь они вызвали из темных глубин безумия еще одного демона. Совсем не такого привычного и обыденного, каким была наркомания в музыкальной среде. Теперь бороться надо было на два фронта, тратить в два раза больше сил, страха и воли. И как поведет себя второй демон, Вадим не знал. Сам он согласился бы принять и забыть ночь с Глебом. Жить дальше, притворяясь, что ничего не было. Но что думает об этом Глеб? Сильнее всего Вадим опасался, что младший захочет все повторить. Или хуже того - повторять регулярно. И если это станет обыденностью, они будут полностью прокляты. Они будут абсолютно мертвыми, законченными, разложившимися и сгнившими. Сейчас Вадим решил, что его страх, стыд и неуверенность - это надежда на спасение. Пока преступник осознает, что совершает преступление, для него не все потеряно. Вадим очень боялся потерять это осознание. И накручивал себя специально, взращивая ужас перед случившимся. Потом он понял, что точно такой же ужас пережил Глеб, растливший девочку. *** Сухая и пыльная Москва после уютного, дождливого Петербурга портила настроение. Но билеты раскупили хорошо, зал был довольно оживлен и отзывчив. И Глеб, хоть и не светился невидимым сиянием, стоя на сцене рядом с братом, был все еще мил, улыбчив и открыт. Концерты “Агаты Кристи” проходили спокойнее, чем в середине 90-х, когда фанатки сминали ограждения, бросались на охранников и падали в обморок. Но под конец выступления стайка девчонок в передних рядах сделали попытку добраться до своих кумиров, выскочив прямо на сцену. Все были перехвачены охраной и, несмотря на писк, отправлены обратно в танцпартер. Только одна, маленькая и юркая, как ласка, дождалась, когда внимание охраны оказалось занято другими и запрыгнула прямо на сцену, через пару секунд оказавшись в объятиях Глеба. - Привет! - счастливо сказала она музыканту, замершему с перекошенным от ужаса лицом, и впилась в его губы под душераздирающий визг всех девчонок зала. Охранник в два прыжка оказался рядом, обхватил Дашу со спины, но та вцепилась в кудри Глеба и верещала, требуя, чтобы Глеб остановил охрану и забрал ее за кулисы. Перед тем, как хулиганку спровадили со сцены, Самойлов лишился некоторого количества волос и приобрел у лица царапины от острых ногтей. “Опиум” он допел, сбиваясь и путая слова. Несколько дней назад, размышляя о девочке, он ждал, что она будет изводить его звонками и просьбами, но столь резкое ее появление застало врасплох. Когда они с Вадимом ввалились в гримерку, на ходу сбрасывая мокрую одежду, Глеб первым делом кинулся к запасному телефону. На экране предсказуемо светились десять пропущенных звонков. Одиннадцатый не заставил себя ждать. - Да! - раздраженно крикнул Глеб в трубку. - Скажи им, чтобы они пустили меня, пожалуйста, - раздался хнычущий голос Даши. - Кто они? Что тебе надо, еб твою мать?! - Глеб... Он бросил трубку и пронесся мимо удивленного Вадима прочь из гримерки. Он нашел заплаканную девочку на выходе со сцены. Охранник равнодушно стоял, скрестив руки. Девочка периодически делала попытки протиснуться мимо него, тогда он флегматично толкал ее назад, вызывая новый приступ рыданий. - Глеб! - взвизгнула она, увидев кумира. Музыкант, помедлив немного, все же подал руку девочке, и, отстранив охранника, утянул ее за собой. - Слушай, ты можешь подождать у Котова и ребят?.. - обратился он к Вадиму, пряча Дашу за спиной. Вадим был удивлен, но, пожав плечами, оставил брата с фанаткой наедине. Глеб запер двери и враждебно посмотрел на девочку. - Чего надо? Нахрена так лезть?! - Глееееб! - Даша снова засопела, - Почему ты такой злой?... Ты совсем не так говорил, когда звонил мне! - Нельзя так делать, - смягчился Глеб, хотя внутри его колотила дрожь, - Нельзя бросаться на меня при людях! Даша уже прижималась к нему, пытаясь снова поцеловать. Глеб сомкнул губы, но не оттолкнул ее. - Я хочу быть твоей, только твоей, - шептала она, - Я все поняла, мы должны быть вместе, я стану самой лучшей для тебя. - Какой вместе?! - зашипел Глеб, - Тебе 13 лет! Я чудом не в тюрьме сейчас, ты это понимаешь? - Но ведь мы можем просто быть вместе и пока не заниматься сексом? - И нахуй ты мне тогда нужна! - Глеб не удержал истерический смешок, но тут же оборвал себя и посерьезнел. Даша обиделась. - Дай мне шанс, - захныкала она. - А мне кто даст шанс?! - закричал в ответ Глеб, заставив девочку отпрянуть от неожиданности. - Хоть какой-то шанс выбраться из всего этого дерьма?! Дай мне шанс не застрелиться сегодня вечером! Я об тебя доломал себя! Он порывисто схватил ее, обнял и поцеловал, задыхаясь и кусая, сам на грани рыданий - а потом оттолкнул, едва не швырнув на пол. - Убирайся! *** Он повернул все замки на полные обороты и остановился в тревоге - бронированная дверь с тремя запорами казалась ему ненадежной. Потом прошел в комнату, открыл нижний ящик комода, достал пневматический АПС, сел за стол и положил руки перед собой, крепко сжимая оружие. Долго, пока глаза не заслезились, а взгляд не затуманился, смотрел на черный ствол. Потом встряхнулся, отложил пистолет и вытер глаза руками. - Что это я, - тихо пробормотал он в пустоту. Долго ли продолжалось забытье, он не мог сказать - а потом обнаружил, что сидит на полу, скорчившись, и трясется, будто в жестоком ознобе. Глеб с трудом приподнялся, взглянул на стол, чтобы убедиться, что пистолет на месте. Он испугался, что выстрелит в себя в помутнении рассудка. Захотел спрятать оружие обратно, но теперь боялся даже прикоснуться к нему. Он чувствовал, что ему нужна помощь, но кто мог прийти ему на выручку? Снова Вадим? Глеб уже с трудом понимал, как они дошли до того немыслимого, что произошло между ними всего несколько дней назад. Но помнил все детали их ночи, и особенно остро - то чувство удивления и беспомощности, пока Вадим был внутри него, которое перетекало в абсолютное расслабление, избавление от невыносимого гнета ответственности и ужаса перед собственной жизнью. Дрожащими пальцами он нажал привычные кнопки на телефоне. Абонент вне зоны действия сети. Глеб глухо зарычал, швырнул трубку в стенку и лег на пол. Жалость к себе душила его, выжимая скупые, горькие на вкус слезы. Потом он резко вскинулся, подполз к телефону и нажал кнопку быстрого вызова. - Мама!.. - полу-всхлип, полу-рыдание. *** Глеб вышел из такси, расплатился, остановился покурить. Вспомнил вчерашний двухчасовой разговор с матерью. Она плакала и говорила о церкви. Говорила об исповеди, о покаянии и епитимье, о деньгах, которые Глеб мог бы отдать на благотворительность: в помощь женщинам и детям - жертвам насилия - и в помощь лично Дарье Ладниковой. Глеб отметил, что забыл рассказать ей о том парнишке, которого задержали вместо него после того, как Даша изменила свои показания. Глеб гадал, призналась ли она во лжи, сидит ли еще тот парень в КПЗ, гадал, на какой стадии дело и боялся звонить, чтобы выяснить. Храм Христа Спасителя был хорошо виден из окна, когда Глеб ехал мимо. Самойлов был там один раз и больше не пошел бы: торжественная зала, музей, дорогостоящий макет культового сооружения - но не храм. В таком ли месте ему искать отпущения грехов? Такси остановилось перед зданием ОВД, высадило его и тотчас уехало. Глеб докурил и бросил фильтр в урну перед входом. Следователь Копылов согласился принять его скорее из любопытства. День в отделении был полон забот, под дверью своего часа ждала целая толпа; мрачные, озлобленные люди без следа интеллекта на лицах. Неожиданный визит рок-звезды обещал хоть какое-то разнообразие. Глеб вошел бледный, с неподвижным взглядом. Вместо приветствия произнес несколько хриплых, неразборчивых звуков. Следователь, наоборот, оживился. - Господин Глеб Самойлов! - расплылся он в улыбке, - Думал, здесь вас больше не увижу. Сюрприз... Что с вами? В пятницу на концерте вы выглядели куда жизнерадостнее. Глеб раскрыл рот, глядя растерянно и с ужасом. Первым его порывом было - уйти. - Да, вы мне запомнились, я поузнавал, что вы за артист такой... Как ваши дела? - Я пришел узнать... что там с моим делом, - прохрипел Глеб. - Ну, как вам и сказали. К вам обвинений нет, а остальное - вовсе не ваше дело. Вы что, только спросить пришли? - Я... Это я... - Эй, что с вами? Водички не хотите? - Нет. - Ну, чего?.. - Это я трахнул Дарью Ладникову, дал ей алкоголь и кокаин и заразил ее хламидиозом. - Ого, - сказал Копылов. Некоторое время оба молча смотрели друг на друга. - И зачем вы мне это говорите? Что за игра в Достоевского? - спросил Копылов. - Дело уже закрыто. - Как закрыто? - Глеб слышал свой голос будто издалека, будто через толщу воды, в которой плавали, издеваясь и кривляясь, черные, отвратительные туши неведомых существ. - Так закрыто. С трудом. Ради вас открывать, извините, не будем. - А тот парень?.. - Нету парня. Ничего нету. Еще вопросы? Глеб молчал. Он ощущал себя обманутым, и вместе с тем испытывал облегчение. И сверху - все более сильную, душную, наплывающую апатию. Собственная глупость и жалкость даже не ранили его. Оставалось только встать и выйти вон. Копылов посмотрел на него со смесью любопытства, жалости и досады: - Что, Глеб Рудольфович, совесть замучила? А вы бахайтесь по вене почаще, и скоро все закончится. Сначала совесть, потом здоровье, потом и жизнь. Только делайте это в одиночестве, а не с тринадцатилетками, а? *** Вадиму он дозвонился на следующий день. - Да, Глеб? - тот даже не поздоровался. Глеб не придумывал заранее, что скажет ему, но голос брата показался ему таким чужим и холодным, что сердце, готовое распахнуться, снова захлопнулось под глухой лязг замков и запоров. - Слушь, у тебя есть? - спросил Глеб. - Опять ты за свое? Нет у меня. - Можешь достать? - Не знаю... Могу таблеток подогнать. - Ну, тащи. Вадим подъехал часа через три, в хорошем настроении и довольный собой, и отдал ему пару пачек диазепама. Глеба порой удивляло, как легко Вадим получал доступ к любым препаратам, до самых запрещенных. С тех пор, как аптеки ужесточили контроль за лекарствами, таблетки было сложно купить, даже имея законный рецепт. Законных рецептов на транки Глеб мог бы получить сколько угодно и совершенно честно. Но официальная медицина его проблемы не решала, требуя еще больших жертв, чем героин: оцепенелое спокойствие в обмен на способность творить. Однако при отсутствии героина иной транквилизатор сносно дружил с иглой. - Ты как? Чем занимался? - спросил Вадим, и в его голосе брату послышалась осторожность и многозначный вопрос. - Никак, сидел дома, - ответил Глеб с равнодушием, которое вряд ли могло успокоить Вадима. Он уселся на неприбранную кровать, а старший брат прошел в глубину комнаты и подошел к столу, на котором все еще лежал пневмат. При виде оружия Вадим резко затормозил, зрачки его чуть расширились. Он молча смотрел на ствол, Глеб смотрел на него. Вадим прикусил губу, будто собираясь что-то сказать, шумно вздохнул, неуверенно взял в руки пистолет и повертел его, осторожно поставил предохранитель, повертел еще и неловко вынул магазин. Потом вышел в коридор и положил разобранное оружие возле своих ботинок. - Лучше уж по вене, - сказал он, вернувшись в комнату. - То же самое, только медленно. - Не то же, - возразил Вадим, хмурясь. Глеб пожалел, что руки Вадима, как обычно, были спрятаны под длинными рукавами черной рубахи. Ему было интересно, на самом ли деле Вадим защищает наркотики, или предлагает их ему как меньшее зло. Глеб вдруг широко, но криво улыбнулся, поглядел снизу вверх на Вадима и почувствовал, что его глаза увлажнились. От этого губы расползлись еще шире, еще насмешливей. Вадим смотрел в ответ напряженно; ждал, что предвещает эта нехорошая, больная улыбка. На лице Глеба читался вопрос - и Вадим даже догадывался, какой, но ни за что не хотел проверять эту догадку. Но мысли уже стучали: что, если? После первого раза он поправился, или ему снова будет больно? Презервативов у Глеба дома должно быть, полно. Возможно ли повторить то самое при свете дня, и главное, без наркотиков? Невозможно, невозможно, твердил Вадим про себя. - Вот что мне кажется, - вдруг сказал он, - Ты не думал как-то перенаправить свои желания и фантазии... в более классическое русло. Если так можно выразиться. BDSM в общем. Найти себе женщину... Да хоть Таню по старой дружбе попросить. Которая сможет тебе дать некоторые такие нестандартные вещи... - Не знаю, - ответил Глеб, - Возможно. Нет... не думал. Какие такие вещи? - ухмыльнулся он. - Пусть эээ... Выберет плетку потяжелее... и пиздит тебя, пока не полегчает. Ну и в кровати тоже всякое-разное, что придумаете. - Давай попробуем, - сказал Глеб, изображая шутку, и испытывающе посмотрел на брата. Вадим не мог скрыть смущение, но все еще старался говорить и выглядеть хладнокровно. - Я-то здесь при чем? Не заставляй меня... - пробормотал он наконец, когда пауза затянулась. - Я? Заставляю? - нервно засмеялся Глеб, и в этом смехе слышалась нотка истерики и сильной боли. - Я не могу тебя заставить. И не намекай, что в прошлый раз заставил, нефиг скидывать ответственность. - Я не скидываю ответственность, - Вадим посерьезнел, нахмурился, его голос стал ниже и глуше, - Но ты осознаешь, что то, что тебя лечит - меня калечит? - Осознаю, - сказал Глеб, - А тебе себя жалко, да? Бережешь себя - а для чего? Оно того стоит? - Жалко? Мне тебя жалко, а не себя. Но знаешь что? Валяй, снимай футболку. Прямо сейчас, - Вадим подошел к брату и толкнул его за плечо. - Кое-что я тебе могу дать, но только без секса, ясно? И без таблеток, на трезвую. По лицу Глеба нельзя было сказать, какое из двух условий вызвало в нем разочарование, и вызвало ли вообще. Он замешкался, вздохнул, сжал зубы и стянул футболку, прихватив ее на спине. Повел похудевшими плечами, руками обхватил себя и замер. Вадим оглядел комнату, потом вытащил у себя из брюк кожаный ремень. - Вставай на колени на пол, руки положи на кровать, - бесцветным голосом велел он, - Если что не так, скажешь “Стоп” три раза подряд. Глеб выглядел не уверенно, но послушался, и Вадим, не долго думая, хлестнул его по спине. Удары, которые он наносил, были скорее символическими. Глеб слегка вздрагивал при каждом, но на коже даже почти не оставалось следов. Монотонный ритм убаюкивал. - Что за детский сад, - пробормотал Глеб наконец. - Заткнись и сиди, - сказал Вадим, и ударил немного сильнее. Глеб не осознал, как плавно возросла сила ударов, и что вместо едва порозовевшей кожи на его спине стали появляться вполне видимые отметины. Он только поймал себя вдруг на том, что ему стало жарко, а на коже после ударов появилось легкое покалывание. Ритм уже не просто усыплял, он вводил в транс. Глеб крепко сжал кисти рук вместе и стиснул зубы. Он весь сконцентрировался на своих ощущениях. Было, наконец, больно, но не слишком, и он ловил каждый нюанс этого чувства. А потом осознал, что с трудом различает момент удара - ощущения превратились в одну равномерную боль. - Сильнее, блядь, - крикнул он, страшно злясь на брата за его осторожность. Вадим послушался. Следующий удар Глеб различил очень четко - и ему показалось, что перед глазами полыхнул огонь. Он вскрикнул и припал к кровати. Теперь, кажется, Вадим начал бить от души. Глеб прижимался к простыням, пряча лицо и глухо вскрикивая. Потом привстал, махнул рукой - Вадим остановился. Глеб, шатаясь, поднялся, отмечая странную легкость в ногах, сделал несколько шагов к шкафу, резко распахнул его и швырнул в лицо Вадиму ремень, прошитый металлическими заклепками. Организм слишком легко привык к постепенной нагрузке, острота чувства притуплялась, эндорфины делали свою работу, крадя его ощущения. Глеб пытался сообщить это Вадиму, не зная, что кое-где на его коже уже проступила кровь. Стоя на коленях и сжимая вместе побелевшие руки, Глеб задыхался и бормотал бессвязные слова. Он просил прощения у Вадима за то, что заставлял его страдать, за все, что пришлось пережить их матери, за разбитые сердца девчонок, за преступление перед Дашей, за преступления перед собственным телом. Мольбы и слова благодарности переходили в страстное требование бить сильнее. В какой-то момент, все же, Вадим услышал его - металл с неумолимой силой врезался в плоть и Глеб, наконец, смог закричать. А когда голос сорвался на хрип и затих - наступила тишина и пустота. Блаженное состояние невесомости, отрешенности и наполовину полета, наполовину скольжения - в темноте позади закрытых и залитых слезами глаз. Спасаясь от агонии, организм выбросил в кровь огромную дозу обезболивающих гормонов, которые выбивали из реальности не хуже настоящего наркотика. Глеб соскользнул вниз, на пол, руки бессильно разжались. Его дыхание стало хрипящим и глубоким, в то время как Вадим все еще задыхался после своих усилий. Он отшвырнул ремень, подошел к комоду, выдвинул нижний ящик. Там, вместе с кучей одноразовых шприцов лежали спиртовые салфетки и упаковки презервативов. Вадим напрягся, помедлил, потом взял салфетки и захлопнул ящик. Склонился над братом и осторожно коснулся дезинфицирующей салфеткой располосованной кожи. Глеб задрожал, пробормотал что-то и сделал попытку встать. Вадим придержал его, пока тот забирался на кровать, тщательно протер израненную спину и прикрыл брата мятым одеялом. Глеб поймал его руку и прижался губами к пальцам. Вадим в некотором смятении отобрал руку и снова подумал о презервативах, лежащих в ящике. Вадим не получал удовольствия от самой экзекуции, но доверие брата, его реакция на боль и явная благодарность за пережитые эмоции трогали Вадима до самых глубин души. Он был рад и немного удивлен, что трюк хорошо сработал, и они обошлись без секса. Но сейчас вспыхнувшая нежность к Глебу, отдыхающему после пережитого, стала вновь размывать границу дозволенного. Перейти черту второй раз оказалось намного легче, чем думал Вадим; сдержанность и страхи таяли без всяких усилий, будто кристаллы сахара в горячей воде. Пассивность и податливость Глеба, еще не пришедшего в себя, манили особенно. Вадим склонился к лежащему, прикоснулся губами к лицу, осторожно обнял за плечи. Глеб был в его руках будто горячий воск: расслабленный и пластичный. Кончили они в этот раз оба очень быстро. И остались лежать на кровати, постепенно проваливаясь в сон и уже не чувствуя в произошедшем прежней вопиющей неправильности. *** В Асбесте золотая осень тянулась умиротворенно и долго. Старинные трехэтажные дома середины двадцатого века, украшенные окнами-арками, были выкрашены потускневшей кирпично-розовой краской и стояли в окружении высоких берез. Россыпи желтых листьев скрывали жухлую траву на газонах. Улицы покрывал сухой, старый асфальт и крупная, квадратная плитка, сохранившаяся еще с советских времен. Широкие проспекты, отсутствие рекламы, потертость стен, оград и бордюров хранили Асбест застывшим городом ностальгии. На могиле Саши был поставлен каменный монумент вместо временного деревянного креста. Скорбь его родных и друзей тихо застыла вне времени, как и сам город. Все встречи были завершены, все стаканы - подняты, молчание, как дань памяти и горю, осталось. Вадим с Глебом шли пешком в гостиницу, откуда в ночь собирались вернуться на такси в Екатеринбург. Листья ломались и шуршали под подошвами тяжелых ботинок. Оба хотели взглянуть хоть издали на их прежний дом и квартиру, в которой прошло детство; никто из них это не предложил. Бескрайняя, туманная, свежая уральская осень пахла хвоей и мокрым деревом. Глеб глубокой и горькой любовью любил все, что оставалось без изменений со времен его детства. Поэтому он любил небо, поэтому он любил Асбест. Вадим был не столь лиричен. Его чувство свободы и счастья было связано с амбициями; ему больше нравилась Москва. Глеб выглядел грустным и спокойным. Он уже не морщился, когда его обнимали - с момента последнего избиения раны на спине успели зажить. На протяжении всего лета и начала осени - не успевали. Вадим надеялся, что перерыв будет долгим. Кровь от белья не отстирывалась. Глеб, выбрасывая простыни, глумливо шутил насчет дефлораций, которых он на своем веку видел не мало. Вадиму такие шутки были неприятны, но они указывали на то, что невроз, приобретенный Глебом после истории с Дашей, понемногу отпускал его. Иногда Глеб говорил по телефону: “Да, Аня... и тебя”. Это внушало надежду на лучшее и одновременно щемящую, жгучую тоску о чем-то несбывшемся. Как будто сожаление: нечто, полученное Вадимом с огромным трудом и через слом себя, слишком быстро ускользало из его рук. Как будто огромное чудовище, с которым он собирался биться на смерть, стало издыхать еще в первой половине боя. И Вадим не знал, где лежит граница между облегчением и разочарованием. В голове играли клавишные для новой песни Глеба, с припевом “порвали мечту, порвали мечту”. Даже без полноценных стихов в ней уже была бескрайняя меланхолия, и вместе с тем страстное желание жить. Вадим взглянул на небо. Серые на сером облака медленно текли к горизонту.