Преступление и наказание

Ирина Владимировна уезжала на Урал, а “Агата Кристи” - в двухнедельный тур по городам России. Борьба с наркотиками окончилась разочарованием и пустотой. Но братья Самойловы, по крайней мере, не валялись с притонах с гниющими колодцами на руках. Они вели вполне социальную жизнь, хоть и были немало потрепаны ею. Мать нашла в этом утешение, потому что ничего лучшего ей не осталось. - Ты ведь больше никогда в жизни к этому не притронешься. Ты же просто по глупости... - сказала она Глебу, имея в виду героин. Глеб поразился - могла ли умная, проницательная женщина так обманываться? Неужели ей до того невыносима правда? И если так, то ответ был один: - Конечно, мама. Концертный тур начинался в Нижнем Новгороде. Выступление было первым за 4 месяца и прошло на довольно среднем уровне. Глеб предпочел держаться в тени и подальше от края сцены. Вадим самозабвенно, но несколько лениво отыграл свою часть. Последнюю песню, традиционно, посвятили памяти Саши Козлова. Уже в машине, после выступления, Глеб грустил об оставленной в гримерке бутылке водки. Вадим предложил подумать о здоровье и заменить алкоголь двумя-тремя таблетками транквилизатора, Глеб же склонялся в пользу круглосуточного бара в гостинице. От спора с братом его отвлек звонок сотового. Глеб скривился, как от сильной боли, но принял вызов. Наблюдательный Вадим отметил, что у младшего теперь два телефона. - Да. Я отъезде. Да. Нет... Звонила Даша. Далеко в Москве она ворковала, утащив под одеяло телефонный аппарат, когда родители легли спать. Сначала Глеб боялся, что у нее важная новость, потом понял, что девочке охота просто поговорить. Он почти ничего не произнес сам и быстро свернул разговор. До гостиницы добрались около полуночи. Глеб первым получил свой ключ и подхватив чемодан, направился к лифтам. Вадим и Андрей Котов задержались позади. Звонок девчонки вывел Глеба из равновесия, обозлил и расстроил. Он подумал, что теперь она не оставит его в покое. Будет названивать и приставать, очень скоро потребует встреч. До шантажа - один шаг, влюбленной крошке осталось только осознать свою власть. И тогда ему от нее уже не отвязаться. “Но все, что я с тобой могу - преступление”. Глеб затолкнул чемодан под кровать и, как собирался, отправился в бар. Он был расположен на верхнем этаже, откуда открывался впечатляющий вид на ночной город. Глеб устроился около панорамного окна, сделал заказ. Скучающая за соседним столиком женщина посмотрела на него с интересом. Обе хотели завладеть вниманием Глеба: инициативная бизнесвумен Надя и ледяная бутылка с водкой. Глеб шел по пути наименьшего сопротивления и надеялся, что его хватит на всех. Молодая женщина не была так наивна. Через полтора часа она совершенно платонически отвела Глеба в его номер. Самойлов, однако, проявил неожиданный оптимизм. Обнял Надю, прижался к горячим губам, мягко потянул за собой в комнату. Спутница пожала плечами. Она знала, что хочет и как это получить. Глеб был восхищен и покорен ее самостоятельностью. Сначала совместный душ и небольшая порция холодной воды ему на голову. Затем - широкая кровать и красивая, уверенная в себе Надя в позе наездницы. Они уснули быстро, едва погасив окурки в стакане с минералкой у кровати. Под утро сон Глеба стал тяжелым: похмелье наступало медленно и неотвратимо. Боль в голове давила тяжелым обручем. Он чувствовал ее во сне и до последнего пытался игнорировать. Нащупал рядом с собой мягкую руку, сжал ее. Ощутил ответную реакцию и немного успокоился. “Мама и папа убьют меня”, - послышался ему тихий шепот Даши. Но за руку его держала другая девочка, абсолютный ребенок, лет пяти или шести. Обнаженная, с полуоткрытыми губами и призывно раздвинутыми коленями. Глеб распахнул глаза и увидел перламутровую раковину. Смертельный, невыносимый ужас прошил его насквозь, потрясение катастрофы, неописуемое изумление и омерзение к себе вырвали из его горла страшный крик. Он оттолкнул девочку и захрипел как раненный зверь - “Нет, нет!” - истошно и с болью, и даже после того, как проснулся, как увидел перепуганную Надю, которая соскочила с кровати и прижалась к стене, выставив перед собой подушку. А потом и Вадима, растрепанного, бледного и растерянного, когда тот ворвался в незапертую комнату. Глеб замолчал, сжался на кровати и закрыл лицо руками. *** У братьев была негласная договоренность селиться в отеле подальше друг от друга, при возможности - на разных этажах. В этот раз Вадим - безусловно, намеренно - зарегистрировался в номере прямо по соседству с младшим братом, буквально стена к стене. Поэтому крик ночью он услышал сразу и через пару секунд был в комнате Глеба. Служащие отеля, которых вызвали другие постояльцы, прибежали уже позже, когда Надя оделась и ушла, а Вадим утащил брата в ванную умываться. Наутро Глеб поинтересовался, какого черта Вадим выбрал соседний номер. Тот мрачно ответил, что беспокоится за брата и не без оснований. Глеб в своей обычной грубой манере посоветовал следить за собой. По приезду в Самару заселение в гостиницу прошло аналогично. Глеб сначала возмущался, порывался вернуться на ресепшн и поменять ключи, но потом махнул рукой. В глубине души он не возражал быть под присмотром. Он даже попросил у Вадима немного таблеток, чтобы расслабиться после концерта без алкоголя. Вадим охотно отдал ему пачку. Следующие сутки Глеб был похож на сомнамбулу, впрочем, довольного и умиротворенного. Чтобы вывести его из атараксии перед концертом в Волгограде, пришлось прибегнуть к стимуляторам. Все обещания матери и друг другу вести более здоровый образ жизни таяли - старые гастрольные привычки брали свое. Глеб в дальнейшем избегал любовных приключений, Вадим - нет. Глеб был в курсе, потому что смежные номера даже в хороших отелях не отличались звукоизоляцией. Каждую вторую ночь он с раздражением слушал приглушенные стоны из-за стенки. Именно по этой причине они раньше селились подальше: никакого желания делиться друг с другом личной жизнью у братьев не было. Но в этой поездке Глеб, лежа в кровати в полусне, слушал подвывания женщин и певучий голос Вадима. Он думал о сексе с ним. Расшатанная психика, оглушенная вечерними транквилизаторами, позволяла думать об этом почти спокойно. Петербург встретил группу бесконечно-серым дождем, ветром и холодом. Прогулки по граниту и воде остались только в планах. От тьмы и стылого, безнадежного дождя по ту сторону окна спасал уютный электрический камин и торшер с оранжевым абажуром. Капли барабанили в стекло. Глеб печально допивал бутылку вина, забравшись с ногами в кресло. Брат не спал, не говорил по телефону и никуда еще не ушел; Глеб застал его с феном перед зеркалом. Из своего номера Глеб притащил еще одну бутылку вина. Вадим решил, что это не серьезно и достал из мини-бара виски, но открывать не спешил. - Я знаю, у тебя есть, - сказал Глеб. Он задрал рукав на левой руке и долго, пристально разглядывал сгиб локтя. Синяки и следы почти прошли. Вадим кусал губы. - Я рассчитывал завтра, после концерта, - сказал он. Но в голосе читались сомнения и борьба с соблазном. - Мне дай сегодня, себе завтра, - предложил Глеб без особой надежды. - Знаю я тебя, завтра будешь хотеть в два раза сильнее. - Правильно. Отдай мне все. Зачем тебе? Тебе ведь и антидепрессанты помогают. - А тебе и героин не поможет. Глеб вздохнул. - Не хочу больше глушить себя. Хочу просто разбить эту реальность и выбраться. Героин помогал, секс помогал. Но героин берет взамен слишком много. А секс... это пиздец. Я скоро стану импотентом. Вадим немного занервничал. - Хочу тебе сказать. Я эту девку 13-летнюю тогда трахнул. Порвал в лучших традициях. Вадим охнул, немного отодвинулся, посмотрел на брата напряженно. - Она сама на тебя вешалась? Ты знал, что ей 13? - Вешалась. Знал. Очень хотел, не сдержался. А ты бы смог? - Ебнутый? Моей дочке 13. Я не знаю... сколько надо принять... чтобы на такое пойти. - Да фактически ничего, - улыбнулся Глеб, - Ты не подумай, что я хвастаюсь, вовсе нет. Просто рассказываю, с чем мне теперь жить. Вадим молчал. Крутил в руках бутылку Johnnie Walker. - И мне мало, Вадик, - прошептал Глеб, - Мне этого мало. Я хочу ломать дальше. Уже не их, а себя. Руки Вадима напряглись. Он мгновенно свинтил крышку у бутылки. - Хочешь наказать себя, вот что ты хочешь, - сказал он. - Ты себя поломал даже сильнее, чем ту девчонку. Хочешь теперь страданий, чтобы искупить вину. - Нет, - замотал головой Глеб, впиваясь в бутылку вина. Откупорить ее одним движением, как виски, он не мог. - Нет, вовсе нет. Я и так страдаю, куда уж больше! Я ищу новые границы, которые можно перейти. Потому что когда я ее трахнул... границ больше не осталось. Они молчали. Вадим сделал несколько глотков из горлышка. - Границ больше не осталось, - повторил Глеб, - Только мутный, скользкий туман вокруг, и страшные черные тени где-то в клубах этого тумана. Трахаясь со всеми этими девчонками, я был на грани. Именно на самой грани, балансируя, когда ни туда и ни сюда, я становлюсь живым, могу творить. Туда же героин. Можно же сидеть на транках, спокойным обдолбышем, но героин дает тебе возможность заглянуть дальше. Он реально убивает. Он страшный. - Да, - сказал Вадим приглушенно, - Ты хочешь? Я завтра еще достану. - Я другого хочу, - с искаженным привычной мукой лицом сказал Глеб, - Я хочу тебе границы разбить нахуй, как себе. - Утащить за собой, туда, где твои искореженные черные тени? - Мне там одиноко, - сказал Глеб. Вадим встал, открыл тайник. Достал шприцы, зажигалку, стакан и ложку. Глеб наблюдал за ним, прикусив губу, со смесью вожделения и нетерпения во взгляде. Пока Вадим готовил раствор, привычная четкость движений изменила ему. Всегда ловкие пальцы в этот раз почему-то дрожали. Глеб хотел помочь и поддержал рукой его руку, держащую ложку с раствором над огнем. Но волнение Вадима не прошло. Глеб сам перетянул себе руку жгутом и подставил сгиб локтя. Вадим склонился над ним, но долго не мог попасть. Настала очередь Глеба забирать у него шприц, перетягивать руку брата и ставить укол. - Ты почти такой же сумасшедший как я, - сказал он, перед тем как ввести иглу, - Значит, нам по одной дороге идти. Вадим закатил глаза. Шумно вздохнул, встал, качаясь, рухнул на кровать. Глеб глядел на него со смесью грусти и нежности. Потом занялся собой. Блаженство опустилось на него теплой волной. Мир засиял гармонией и абсолютной красотой. Не снимая ботинок, Глеб прилег на край кровати, спиной к брату. Вадим обхватил его руками сзади. Некоторое время они лежали неподвижно, растворяясь в божественной эйфории, и слушая дыхание друг друга. Потом медленно, едва-едва, пальцы Вадима стали двигаться, поглаживать плечо брата через ткань рубашки. В этих движениях не было ничего запрещенного, но с каждой минутой они создавали вокруг ощущение тепла, как электрический камин в углу, и ощущение легкости, неги и смутных, еще не получивших форму желаний. Пока только бесплотных призраков желаний - как неясное беспокойство, как будущее, манящее за горизонтом, как ощущение чего-то хорошего, непременно ждущего тебя вдалеке. Оба знали, что назвать хорошим то, что между ними происходило, было бы преступно. Глеб повернулся на спину, а потом - лицом к лицу Вадима. Посмотрел в его горящие почерневшие глаза, не выдержал огня, прикрыл веки. Неловко потянулся за поцелуем. У Вадима еще был выбор. Последний шанс спасти себя - не обоих, потому что для Глеба спасения он уже не видел. Или выключить мозг, как рубильник. Принять привычную роль искушенного любовника и сделать все так хорошо, как он только способен. Он поднялся, высыпал на кровать несколько презервативов и погасил везде свет, оставив только алые, как кровь из артерии, электрические угли камина. Оба молча разделись и спрятались под одеяло, хотя в комнате было тепло. Вадим без слов повернул Глеба на бок, подтянул его колени ближе к груди, сам лег рядом, повторяя контуры тела. Провел скользкой от геля рукой по коже, потом вдоль своего члена. Поцеловал плечо Глеба, заставив того втянуть голову и шумно вздохнуть. Потом направил бедра вперед и нажал. Член толкнулся, уперся между ягодиц, потом скользнул в сторону. Вадим придержал его рукой и попробовал снова. Попросил Глеба расслабиться. Глеб протянул руку назад и помог выбрать правильный угол. Направляемый им, Вадим вошел. Мыслей не было, были ощущения, и они вытолкнули сознание в зазеркалье, где невероятное и абсурдное переплелось со знакомым и желанным. Тело Вадима хорошо знало, что такое быть внутри чужого тела, теплого и тугого. Оно знало многое: как скользить по горячим и влажным тропикам, как идти запретными путями, где все так же, но немного по-иному; и даже как прорываться сквозь баррикады, которые так любил рушить Глеб. Тело Вадима радовалось и рвалось в бой. Его мозг, чтобы не сгореть от перегрева, воспринимал, но никак не анализировал тот факт, что сейчас он любил не жену, не любовницу, не кого-то из семи миллиардов людей, но Глеба. Того, кто просил стать для него его же альтер-эго и сделать все так, как сделал бы он сам. Мышцы бедер напряглись, Вадим был готов взять привычную скорость и ритм. Но пришлось сдержаться, потому что было видно - Глебу больно, и он мучается между желанием принять эту боль как есть, без снисхождения, и инстинктом, изо всех сил стремящимся от боли уйти. Вадим подался назад, почти вышел, затем вернулся. Взялся за член Глеба, представляя, что берется за свой, уверенно провел кулаком туда и обратно. Чем сильнее возбуждение, тем слабее должна была быть боль. Одновременно он шептал в ухо просьбы расслабиться, обещал, что все будет хорошо. Слова сами лились, он повторял, не думая, все то, что сказал бы девушке, и даже - что сказал бы ребенку. Потому что это были слова утешения, а не слова страсти. Страсть еще тлела, готовая разгореться в любой момент, когда дорога будет открыта и мотор заработает на полную. Глеб стонал. Глеб терпел, сжимался, расслаблялся, и Вадим, даже не двигаясь сам, уже как будто занимался с ним любовью, воспринимая обостренными нервами каждый жест Глеба и каждый спазм его мышц. А потом Вадим решился - и не дожидаясь больше, когда хриплое дыхание измученного брата станет спокойнее, а пальцы перестанут тисками сжимать обнимающую его руку, стал двигаться. Очень коротко и аккуратно, но быстро, четко, ритмично, как машина. И это помогло. Со стоном Глеб отпустил его и задышал совсем по другому - не как перенося пытку, но привыкая к незнакомому удовольствию. Их ночь была похожа на первую поездку в гоночном автомобиле. От осторожности к неистовству, от коротких и быстрых движений к размашистым, буйным и лихим. Постельное белье стало мокрым от пота. Глеб перевернулся на спину, Вадим закинул его ноги себе на плечи и с силой бросил себя вперед. Глеб выл, бился, сжимался от боли, но просил большего. Его не пугала грязь и кровь. Вадим же поставил себе задачу дать ему столько, сколько тот выдержит. Безумие заразительно. Как Глеб и обещал, границы дозволенного рухнули. Теперь было можно все: дорога, по которой они мчались, не имела начала и края, уходила в пустоту. И Глеб выдержал многое. Часами не способный кончить под наркотиком, Вадим чувствовал себя, будто механической поршень, самой сутью которого было - бесконечно работать, не зная усталости. И ему в голову не пришло жалеть в эту ночь себя или брата. Когда бурный, подобный серии оружейных выстрелов оргазм наконец пришел к нему, Вадим зарычал, задыхаясь от слез и нехватки воздуха. ...Он столкнул на пол все испорченные простыни. Принес из соседнего номера новые, накинул на кровать. Глеб лежал, запрокинув голову, с раскрытыми губами, и смотрел на невидимые звезды сквозь все бетонные этажи отеля. - Это было то, что ты хотел? - спросил Вадим, измученно падая рядом. - Да, - сказал Глеб хриплым шепотом, - Определенно.