To be sane

Он смотрел на эту женщину, не до конца понимая, что вообще происходит. Фиа… Он слишком хорошо помнил её, такую сказочную, такую родную… Из-за которой он и хотел, и не хотел жить. Слишком уж сильными были его чувства к ней, слишком уж сильной была первая любовь, такая нежная на фоне общей атмосферы разочарования и угнетения. И это же угнетение, этот жестокий режим её и убил… Питер остался жив. Остался жив, считая, что его смерть не понравится Фие. Он окунулся в борьбу против чистокровных. Окунулся яро, окунулся, веря, что придёт-таки счастливый конец, будет тот рай из далёкого, незнакомого ему прошлого… И он сможет выйти из этого особняка, получив право жить в собственном доме. Нет, конечно, в коммуне ему было хорошо… Здесь все были такими же, как он: угнетёнными ребятами, жаждущими очутиться там, где никто не будет им говорить, что они — рабы. Однако всё-таки они отличались от него. Никто из них, насколько мог судить Тарс, не оказывался в рамках той временной, пусть и унизительной свободы. И любовь, причём ответную, не сопровождавшуюся побоями (а такое бывало возможно, если в раба влюблялся кто-то из аристократии, в силу режима считавший объект своей влюблённости игрушкой, существом без эмоций, которого можно любить так, как только заблагорассудится), они не испытывали. Просто не было времени и возможности. Очень ведь сложно влюбляться, когда над тобою нависает надзиратель, готовый в любую секунду ударить тёмномагическим… Однако в особняке Коунсов всё изменилось: пребывая на грани, не имея уверенности в завтрашнем дне, они, тем не менее, всё-таки обрели кое-какую свободу и кое-какую надежду. Все они стали одной большой семьёй, имея возможность завязывать отношения любого рода, пусть и на фоне партизанской войны. Особняком ото всех пребывала Маргарет Каунфиц. Самая старшая из коммуны. Старше даже Гермионы Грейнджер… На год или два. Она попала в пекло тогда, когда уже успела немного пожить в браке, браке счастливом. И она тоже потеряла всё, причём для неё это было ещё тяжелее, чем для Питера: Маргарет ведь больше времени испытывала чувство простого человеческого счастья, когда есть родной человек, который понимает и верит. И поэтому в какой-то степени она воспринималась им, как человек более близкий, чем все остальные. Да, конечно, он поддерживал всех, но больше стремился помочь именно ей… И сейчас он пытался её успокоить, говоря то, во что сам не до конца верил, стремясь всё-таки больше не к дружбе со всеми соратниками, прикрывающими его на вылазках, а именно к семье — очень маленькому объединению, в котором, тем не менее, понимание не только на уровне общего дела. Но успокоение вдруг перешло границы… Они поцеловались. Вернее, это он, Питер Тарс, ответил на поцелуй Маргарет Каунфиц. И ощущения были очень странными… Он не чувствовал отвращения. В голове проносились странные образы… Эти мысли были прерваны резким грохотом, а потом появлением прямо посреди комнаты Гермионы и Скорпиуса. Больше всего они напоминали инферналов, которых Питер не видел вживую, но читать о них читал. Лица были жуткими и, казалось, вообще без каких-либо проблесков разума в странно-мутных глазах. Маргарет, до этого смущённо глядевшая на Питера, кинулась к парочке, тут же наслав на них несколько диагностирующих. Подумав, Тарс решил к ней присоединиться, тоже проверяя, всё ли в порядке с ними. Реакции на их действия у глав коммуны первоначально не было никакой. Наконец, через пять минут Малфой всё же глухо произнёс: — Первый этап объединения закончен. Но радоваться рано… Известны условия второго этапа…