Павлиний хвост

Домой я возвращался один. Лёха с Женькой и Катюхой ломанулись в клуб, Гошка ушёл ещё раньше меня — ему вроде позвонила мать, — а моё настроение стремительно понизилось. Сначала я подумал, что из-за ухода Гошки, всё-таки у меня были планы на этот вечер, раз уж мы оба так надрались. Но потом вспомнил Костика и поморщился — из-за него. И чего психовать-то из-за такой мелочи? Раздражение начало переливаться через край, и я, уже почти добравшись до остановки, понял, что домой, вообще-то, не хочу. Нужно было ещё выпить, чтобы совсем забить на Костика и его осуждение. Стоило, наверное, позвонить Лёхе со Смирновой — те уже вовсю отжигали в каком-нибудь «Парадоксе», — но проводить ночь в их компании мне казалось не слишком удачным решением. Смирнова быстро найдёт себе парня, который будет оплачивать ей коктейли, а потом улизнёт из клуба, продинамив, или уедет с ним, если парень ей понравится. А Лёха, напившись, станет рассказывать мне о том, как тяжела судьба поэта в наши дни. И я решил звонить Сорокиной. С Наташкой мы ходили в одну школу и учились в одном классе, но общаться начали только где-то в девятом, когда нас усадили за одну парту. Я сначала ужасно её не любил: Наташка казалась какой-то отбитой по жизни. Не как все девчонки: она не таскала за собой кипу журналов, почти не красилась и не искала повода надеть короткую юбку. Зато интересовалась спортом, разбиралась в математике и информатике и могла дать такую затрещину, что звёзды из глаз сыпались. Это я тогда думал, что с такими девчонками лучше не общаться. Да и какая она девчонка? Парень в юбке. Я тогда был сильно подвержен стереотипному мышлению и вообще считал, что по бабам. А теперь в Наташке души не чаял, хотя она всё так же любила хоккейные матчи, кричала на телевизор, стучала пивной кружкой по столу и кидалась в меня чипсами, если я просил её быть потише. Училась Наташка в другом универе, на мехмате, но мы с ней всё равно созванивались и списывались, старались встречаться хотя бы раз в месяц. Правда, выходило реже. Всё же школьные друзья остаются только школьными друзьями, как ни пытайся сохранить эту дружбу. Наташка трубку взяла далеко не сразу, пришлось подождать гудков семь или восемь. Я уставился на рекламный щит, который предлагал мне воспользоваться услугами связи другого оператора. «Недорого. Без помех. Будь всегда на связи» — значилось на плакате. Я хмыкнул. Конечно. А если человек просто глухой и не слышит телефон, они это тоже исправляют? Если да, то я посоветую Наташке сменить оператора. — Чего трезвонишь? — услышал наконец я. — Я тоже рад тебя слышать, Сорокина. Ты где сейчас? — Дома… У мамы день рождения. А ты чего хотел? Я поморщился. Виктория Анатольевна, мать Сорокиной, как-то не вовремя родилась. Как раз тогда, когда мне требовалась помощь её дочери. — Встретиться хотел. Сорокина молчала несколько секунд, я ждал и чувствовал, что, вообще-то, она не против свинтить с дня рождения, где наверняка собралась вся её семья, которую Наташка не то что не любила, но старалась поменьше общаться. Особенно с матерью, так как та, по рассказам Наташки, была тем ещё тираном и любила только старшего сына. Я не слишком верил, потому что Наташка всё любила утрировать, но и совсем не упрекал её во лжи: с семьёй Сорокиных я не знаком. Только с сестрой Наташки пару раз пересекался, когда заходил за ней. А вот брата никогда не видел, хотя Наташка говорила, что тот довольно часто появляется у них, хоть и живёт отдельно. — Хорошо. Давай встретимся в «Егере» через полчасика? — Идёт. Я буду там раньше. Закажу тебе медовуху. — Отлично, — она отключилась, и я, уже более воодушевлённый, сел в автобус. «Егерь» находился в паре улиц от Наташкиного дома. Мы там бывали часто, когда встречались. Наташка его отчего-то очень любила, хотя обстановка там ещё та: «Егерь» больше походил на пивнушку, чем на нормальный бар. Этакая «наливайка» для местных. Но медовуху там подавали действительно классную. Свободный столик удалось найти с трудом: всё было забито среднестатистической пьянью. Я снова подивился тому, что Наташка действительно любит тут бывать, и заказал два стакана медовухи у подошедшей официантки. Сорокина, конечно, опоздала минут на двадцать, когда я уже думал ей снова звонить. Она плюхнулась на стул, потянула к себе свою кружку и только потом решила поздороваться в привычной манере, начиная сразу с главного: — Что случилось-то? — Увидеться хотел. — Хорош заливать, — поморщилась она. — Ты просто так не звонишь, чтобы увидеться. Снова с твоими парнями проблемы? Наташка давно была в курсе того, что я девками не интересуюсь. В конце десятого класса я ей первой признался, потому что тогда мы начали общаться гораздо ближе, чем с кем-то другим. Она и тогда меня поддержала, и потом. В дальнейшем оказалось, что её брат тоже гей, потому она совсем прониклась и даже предлагала познакомить. Но я предпочитал искать себе парней самостоятельно. — Ну? — выжидающе глянула на меня Наташка, доставая пачку сигарет: совсем не женских, толстых, с оранжевым фильтром — красный «Мальборо». Я вытянул из её пачки одну, так как мои закончились, и закурил. И лишь после этого начал рассказывать. Рассказал и про Костика, который в последнее время вёл себя странно, и про Гошку, и даже про Никиту, хотя про последнего не так уж много знал, но к слову пришлось. Сорокина внимательно слушала, отхлёбывала из своего бокала и не перебивала. За это я её любил. Она всегда могла выслушать, а мне обычно большего и не надо было. Но сегодня не тот случай, и я отчаянно нуждался в мнении со стороны. Друзей-парней, с которыми я мог бы посоветоваться, как и друзей-геев, у меня не имелось. С последними я предпочитал спать, а не дружить, обычные парни меня бы просто не поняли. А вот с Наташкой можно было и пооткровенничать. — Прекращай мучить своего Костика, — сказала Наташка, когда я, выдохнувшись, закончил и залпом выпил оставшуюся в бокале медовуху. — Я его не мучаю. — Только ты так считаешь, походу, — поморщилась она. — И Костик. Он ведь не говорил, что его что-то не устраивает. — А ты сам догадаться не можешь, да? Ерохин, ты совсем тупой, что ли? Мозги все вытрахал? Я обиженно засопел. Наташка всегда отличалась прямолинейностью, граничащей с грубостью. Порой это напрягало, а иногда и вовсе обижало, как сейчас. Наташка поджала губы и посмотрела на меня со знакомым осуждением — так обычно смотрел Костик. И я обиделся ещё больше. — Тебе Костик этот не нужен. Держишь парня в запасе, вдруг трахнуться не с кем вечером будет. Тоже мне, встречание. Отпусти его, пусть найдёт себе нормального парня уже, а не такого кретина, как ты. — Сорокина! — Что «Сорокина»? — она вздёрнула брови и взяла из пачки ещё одну сигарету. Подкурив, задумчиво перевела на меня взгляд и спросила: — А этот Гошка что? Нравится тебе? Я повёл плечами. Сам не знал. То, что он привлекал меня, — это точно. Но вот нравился ли? Как любая женщина, какой бы она ни была закоренелой пацанкой, Наташка всё равно имела в виду ту-самую-симпатию, от которой бабочки в животе, голове и в остальных конечностях. Я такого чувства ещё не испытывал. — Не знаю. Член его нравится. Наташка закатила глаза и вздохнула. Потом снова стала серьёзней, облизала губы и, отложив сигарету, доверительно сказала: — Глаза, говоришь, у него серые. — А это тут при чём? — удивлённо спросил я, не совсем понимая, к чему она ведёт. Кажется, за те два месяца, что мы с ней не виделись, она стала ещё более странной, чем обычно. — Ну-ка, Ерохин, скажи мне, какого цвета глаза у Костика? Я задумался. Вообще-то, совершенно не помнил. Вроде бы тёмные. Или светлые? Волосы ж у него светлые. Значит, и глаза, скорее всего, тоже будут серыми или голубыми. Или зелёные? А может, всё-таки карие? У меня даже голова разболелась от такого мыслительного процесса, потому что образ Костика передо мной вставал точно, а вот цвет глаз разобрать я не мог. Наташка удовлетворённо улыбнулась и положила ладонь на мою, некрепко сжав: — Вот видишь. Я ничего не видел, потому раздражался ещё больше. Эти бабы вечно что-то недоговаривали. Так сложно сказать, что у них в голове, не пойму? Но нет, Сорокина всё сидит, смотрит на меня и понимающе лыбится. — Мать твою, Ерохин, ну что ж ты такой тугодум? — не выдержала моего взгляда Наташка, вновь закатив глаза. — Ведь всё на поверхности лежит! Ты знаешь цвет глаз Гошки, но понятия не имеешь, какие они у Костика, с которым ты уже столько трахаешься. Не понимаешь, что ли?! — она явно начала терять терпение и подпрыгивала на стуле. Я продолжал глядеть на неё волком, потому что до меня действительно не доходило. — Рано тебе трахаться ещё, Ерохин, — вздохнула Наташка. — Рано. Сначала научись мозгами пользоваться, а потом членом. Добиться от неё большего мне не удалось. Она быстро допила свою медовуху, а потом сослалась на день рождения матери и улизнула. Но я-то знал, что нихрена она не из-за дня рождения ушла, просто не хотела мне рассказывать. Говорила, что я должен сам додуматься. А как я додумаюсь, если вообще не понял, о чём она? В любом случае с Костиком мы встретились в понедельник. В университете, где он демонстративно не сел рядом со мной. Я поморщился: ну что за бабьи повадки? Поймать его мне удалось только на большой перемене. Затащив в туалет, в тот, где обычно было мало народу, я прижал его к стенке. Костик не сопротивлялся, но и энтузиазма не выказывал. На лице у него явственно читалось только выражение полного безразличия. Обиделся. Никогда не видел Костика обиженным, но сейчас отчего-то понял, что это именно то чувство. — Ну ты так и будешь бегать от меня? — спросил я, пока Костик старался смотреть куда угодно, только не на меня. Он не ответил, и мне пришлось встряхнуть его за плечи. — И молчать, да? — Отъебись, Ерохин. Хочешь трахаться с каждым встречным и отсасывать — пожалуйста. Меня же это заебало, потому позволь тебе сказать, что наши отношения подошли к концу. Если это вообще можно назвать отношениями. Костик посмотрел на меня серьёзно, потом отцепил мои руки от своих плеч и отстранил. Я несколько растерялся. Конечно, я и сам хотел попросить его о перерыве. Он был нам просто необходим. Но никак не рассчитывал, что он меня бросит. Совсем, судя по всему. Меня это не устраивало. И мою гордость тоже. До этого меня никто не бросал! Чёртов Костик! — Уйми своё либидо, Ерохин, — он сказал это таким наставительным тоном, что растерянность сразу прошла и её место заняло раздражение, а потом и злость. — Да пошёл ты! Сам ещё приползёшь, когда никто ноги перед тобой не раздвинет, — фыркнул я, чувствуя, что в груди разрастается горечь обиды. Какой-то странной обиды. Не на Костика даже, а просто на то, что кто-то меня бросает. — Главное, чтобы ты больше не раздвигал, — не остался в долгу Костик, выходя за двери и оставляя меня одного в туалете. Я поймал себя на том, что тяжело дышу, а ладони сжаты в кулаки — так хотелось вмазать Костику. У меня всегда была проблема — заводился сразу же, — но Костик сейчас меня прямо-таки вывел. И всё бы ничего, но его последние слова... Закусив губу, я сдержал порыв ударить в отместку хотя бы стену. Расшибать кулак в кровь не имелось никакого желания. Со свистом выпустив воздух изо рта, я постарался спокойно вдохнуть. Проклятый Костик. А ведь сейчас ещё на пару идти, английский пропускать по-прежнему нельзя. — Ты в порядке? — какой-то парень, явно первокурсник, зашёл в туалет и глянул на меня. Я поморщился. Да, всё просто великолепно. Лучше не бывает. Меня только что бросили, потому что изначально не сказали о том, что изменять нельзя. Нет, это бы не отменило моих развлечений, но явно сэкономило бы нервы. Не ответив ему, я тоже вышел в коридор, перекинув сумку через плечо. И уже когда почти подходил к аудитории, вдруг вспомнил блеснувшие от холодной усмешки глаза Костика. Карие. Всё-таки карие.