The Voices

Покойся с миром, моя Юность! Так бы началась эта глава жизни, что принадлежит не мне, если бы я закончил ее тут, то было просто глупо. Разве именно так кончаются истории тех, чьи жизни бесконечны, а душа переливается из одной формы в другую? Не думаю. Зейн шел вперед, но не мог ничего увидеть, даже не слышны голоса, которые могли помочь выйти из густой тьмы, где не видно даже конца этой дороги? Неужели, так кончается жизнь, этими вечными скитаниями внутри себя или в другом месте? В кармане Малик нащупал зажигалку и в попытке зажечь ее, парень понял, что в ней нет газа. — Я сильнее физических возможностей, — проговорил он и зажигалка в миг вспыхнула красным пламенем, но тьма не исчезла, а вокруг ничего не было, чтобы осознать хоть что-нибудь. По его телу прошелся разряд тока, а в ногу чем-то кольнули. — Мы сильнее физических процессов, а наши возможности неограниченны, мы управляем природными процессами и материей, — твердили голоса из тьмы, одновременно. — Где я? — спросил Зейн, окутанный страхом, как второй кожей. — Там, откуда нет выхода, но ты отсюда исчезнешь через десять секунд. Парень ничего не понимал, хотя он был в сознании. Но полностью ли он понимал, что сейчас сам он такое? Дух, труп или утерянная душа? И Зейн вспомнил, как он умер, а голоса были уже на цифре семь. Парень это не просто вспомнил, но и почувствовал, потому что сердце забилось так, что уже не выдерживало, а дышать он не смог вовсе. — Ты лучше человеческого диагноза, ты лучше смертных, ты — спаситель мира, или его погибель. Один, Зейн. Малик загорелся белым светом, сжигающим темноту. Парень сделал глубокий вдох и вскочил с какой-то поверхности, будто в него вдохнули жизнь. — О Господи! — он услышал знакомый женский голос — мама. — Вычеркивайте время смерти, — сказал врач рядом с ним, мужчина был в шоке, — в больницу быстрее! Малик находился в карете скорой помощи, в окружении медиков и матери, каждый из них смотрел на мальчика, как на восставшего из пепла Феникса. Все обследования, которые на нем проводили, оказались противоречивыми тому, что случилось. Будто его не ударило током в ванной с водой, а просто кольнуло от свитера. — Бог есть Зейн, он спас тебя! Зачем же ты это сделал? — спросила мама, в очередной раз вытирая слезы платком и сморкаясь, — в один миг я поверила в то, что потеряла тебя навсегда, что скоро положу тебя в деревянный гроб и закопаю под землю… Никогда не увижу, никогда не услышу твой смех, что не смогу увидеть твою улыбку и никогда не поцелую, никогда… — Мама, прости меня, умоляю тебя. Просто я думал, что урод, раз сумасшедший и… — Зейн не успел договорить, как мама снова бросилась на него с объятием и зарыдала в подушку. — Нет, милый мой хороший, ты никогда не был уродом! Ты был моим маленьким мальчиком, который всегда был и будет добр ко всем, кто бы не попросил помощи. Я старалась дать тебе все то, что не было во мне, то, что я не имела. И чтобы ты любил, а любил так чисто и прекрасно, что цветы бы расцветали от твоих прикосновений. Люди будут говорить все, что угодно, но это не ты. Ты сам решаешь, кто ты такой, — проговорила женщина, расцеловывая все лицо, куда только попадали губы. — Я люблю тебя, мама, — Зейн сильно прижал к себе маму, боясь отпустить из-за своей глупости. Через час Малика выписали, потому что нарушений не было выявлено. Мама с ним вышли из палаты, еле открыв дверь, потому что ручка заела. Зейн все старался взять у мамы сумку, потому что это была не просто женская сумочка, а огромная сумища, которую женщина постоянно носила с собой. В длинный коридор вылетел кто-то прямиком из лифта. — Зейн, чертов, Малик! — парень поднял голову, там стоял Лиам, абсолютно запыхавшийся и красный, потому что, видимо, бежал в больницу. Из рук Малика выпала мамина сумка и он рванул к парню, наплевав на все чувства и голоса, что пытались его остановить. Парень с разбегу прыгнул на Пейна, обхватывая ногами талию, а руками шею, ощущая сильные руки, которые схватили его. Губы встретились друг с другом и впились так, будто ждали этого тысячу лет. — Никогда не уходи от меня, ты слышишь, Малик? — рвано прошептал Лиам, сильнее сжимая его, словно в страхе уронить в бездну. — Никогда, — и они поцеловались снова, будто им не нужен кислород, а только клеточки друг друга. Но вернувшись с другой стороны мира, остается ли человек человеком?