Забвение

- Пожалуйста! Я ничего не делал! Это не я, это враньё... отпустите! Позовите моих родителей, позовите сестру! – истошно верещал Диппер, отмахиваясь руками и ногами от мужиков, которые в свою очередь без толку пытались запутать парня в верёвках. - Как же, не он! Думаешь, мы не знаем, не слышали?! Думаешь, мы идиоты?! – заорал коренастый и рыжебородый Нейтан, с силой стукая мальчика по спине, - родителей тебе позвать?! Как бы не так! Ты у нас за всё ответишь, как миленький! Ещё один сильный удар, но уже по голове, и он, обездвиженный, падает в «объятия» веревок. *** - Диппер, да проснись ты уже! – голос Мейбл продирается через подёрнутую дремоту, но Диппер уже не спит, - ты весь вспотел и орал, как резаный! Парень распахивает глаза и видит над собой встревоженное лицо Мейбл. Вокруг темно, значит ещё ночь. Пайнс проводит ладонью по лбу. Да, вспотел. - Я кричал, говоришь? – переспрашивает он, - что хоть кричал-то? Сестра удивлённо и недопонимающе глядит на него. - Твоему спокойствию позавидовать можно. Что-то про «Отпустите, я не виноват, позовите сестру!». Наверняка опять эти твои сны… В голосе её слышатся нотки грусти и досады. Диппер прикрывает веки и задумывается на несколько секунд. Он пытается воссоздать картинку приснившегося в голове. Всё выглядит очень смутно, разобраться невозможно, но в горле застыл ком, мешающий глотать. Что-то очень и очень нехорошее ему увиделось на этот раз. - Не волнуйся, Мейбл, ты же знаешь, всё это несерьёзно, в следующий раз просто не обращай внимания, хорошо? – мямлит Диппер, не особо доверяя своим словам. - Спать невозможно, когда ты сирену свою включаешь! Чёрт возьми, Дипп, никуда это не годится, я обещала родителям, что буду приглядывать за тобой, но с каждой… ночью дело всё хуже. Может быть стоит обратиться… - Нет, не стоит. Я уйду спать на чердак, хорошо? Мейбл отворачивается. - Дурак ты. Сестра встаёт с его кровати и выключает ночник. - Спокойной ночи. И пусть тебе больше не будут сниться кошмары. - Спасибо *** POV Диппера. Погода на улице завораживала и отвращала меня. Дождь лил как из ведра. Если посмотреть в окно, еле-еле можно было разглядеть крышу соседнего дома. Что уж говорить о всепоглощающем звуке стука капель о черепицу и подоконник. Я со времен первого класса не бывал в школе. Ни разу. Нет, не то, чтобы я до дрожи колен не хотел туда идти, хотя и такой мотив имелся, но в большей степени это было мне запрещено. Мейбл же наоборот, будучи крайне общительным и позитивным ребёнком, помимо регулярного посещения, ещё и оставалась на дополнительные занятия. У неё было много подруг. Но она никогда не приводила их домой. Я понимал, почему. Родители часто уезжали в другие города, по работе или просто так, и видел я их не так часто, как хотелось бы. Чаще всего я бывал дома один. Конечно, сначала мне немало удовольствия доставлял этот факт. Но с каждым днём, проведенным перед окном, разглядывая крыши соседних домов, удовольствие теряло свой цвет. Теряло до тех пор, пока окончательно не стало бесцветным. Я не ходил гулять, потому что любил гулять только в лесу, а этого не было позволено без сопровождения взрослого, да и к тому же, осень - не самое приятное время для прогулок. Мама всегда говорила мне, что не стоит и по городу гулять одному. Но Мейбл, например, это не останавливало. И как бы я ни любил гулять по этому затхлому городу, я завидовал сестре. Мамины наставления были для меня чем-то вроде законов. Родители. Только они и Мейбл спасали меня от безумия. Так мама и говорила, и каждый раз, когда я провожал девочку печальным взглядом, она просила «не усугублять». С приходом каждой зимы, или даже осени, я ждал возвращения лета. Именно благодаря этому ожиданию время, проведённое дома, не казалось мне бессмысленным от слова «совсем». Летом я мог гулять. В лесу, конечно. Хотя, чего уж темнить. В лес никого не пускали, у него было даже «опасное» название – Зачарованный. Говорили, что люди с начала времен так прозвали этот лес за то, что он спит, и всё, что там может обитать, также находится в глубоком сне. Именно поэтому ни одна птица не кружит над ним, ни одна лисица не покинет его пределов. Так же горожане говорили, что всё это из-за Демона Сновидений, проживающего в самой чаще леса. Из его плена не выбраться, говорили они, не выбраться не потому, что это чревато кончиной от рук демона, а потому, что не захочешь этого сделать. И я не понимал – почему тогда запрещают ходить в этот лес. Человек ведь обретает там желанное. Пусть и навязанное, чужое, но там его душа находит покой. Да. Я мечтал о сне, спокойном, непоколебимом, мёртвом, тихом. О любом сне. Это стало моей больной фантазией. Когда в моём возрасте мальчишки представляли, что хотят спать именно с какой-нибудь девчонкой, я представлял, как укутываюсь в одеяло, закрываю глаза и мгновенно погружаюсь во тьму. Непроглядную, непробудную. Никаких сновидений, никаких кошмаров, никакого безумия. Каждый день, разглядывая осточертевшие крыши домов я прятал мысли о лесе, что был виден за ними, подальше. Я убеждал себя, что боюсь его, что не думаю о нём, но не мог доказать себе этого. И как бы уверенно я не плёл чушь матери об аисте, который гнездился вчера на колокольне, в этот момент в голове уже расплывалась картина зелено-серой неровной панорамы. Я хотел в лес, и хотел больше всего на свете. Но не мог позволить себе такого. Так вот. В сам лес входить было нельзя. Но от высокой каменной стены с воротами до его кромки простиралась небольшая полоска поля, длинной где-то с полмили. Когда мы с семьёй выбирались туда, я чувствовал, что действительно счастлив. Мы будто бы находились между двумя мирами. Эта тонкая золотистая прослойка, трава, которая казалась мне ласкающими пятки тонкими пальчиками деревьев из леса. Они приветствовали меня, когда я бежал навстречу их хозяину и не добегая до конца падал, запутываясь в них ногами, они обнимали меня, заслоняя от родителей и сестры и демонстрируя голубое, чистое небо. Небо, какого я не увидел бы ни из одного окна. Казалось бы, я оббегал за все свои шестнадцать лет жизни эту полянку от начала и до конца, но это не привносило горечи в моё существование. Нисколько. Наоборот, с каждым походом я открывал что-то новое, в этой траве, в этом небе. Но на лес я не смотрел никогда. Боялся сорваться, наверное. Но выбирались мы туда крайне редко. Остальное же моё времяпрепровождение не заслуживает никакого упоминания. Я сидел и ковырял отросшим ногтем подоконник. Думал о сегодняшнем своём кошмаре. Он был странным, не похожим на все остальные. Нет, не более страшным, наоборот, наверное… Но он казался реальным до безобразия. Я никогда не кричал, никогда не просыпался, ведь особенностью моих снов был обязательный их досмотр до конца. «Сны не отпустят, пока ты не узнаешь их тайны», говорила мама, успокаивая меня, когда я умолял будить меня каждую ночь в три. И я покорно соглашался. Но сегодня я проснулся. И с истошными криками. Это пугало и настораживало. Я с нетерпением ждал Мейбл из школы. Время, когда она должна была вернуться, уже пришло, и даже ушло. Наверняка, она вновь осталась на свои факультативы. А ведь я просил её не задерживаться сегодня. Честно признаться, мне было страшно оставаться одному. Казалось всё время, что должно произойти что-то плохое. Я бы даже сказал, ужасное. А мои страхи и волнения никогда не оказывались беспочвенными. Поэтому замерев у окна я пристально наблюдал за дорогой, проходящей мимо дома, запершись в нашей комнате. И так вышло, что я задремал. Не заснул, конечно. Но потерял бдительность. Надо, наверное, сказать пару слов об ошибках и нужде в бдительности. Ни в коем случае, в городе, полном фанатиков и суеверов нельзя засыпать в окрещенном доме перед окном. Окрещенный дом - значит дом, за которым наблюдает орден города. А орден города – это сборище тех же фанатиков и суеверов, только в длинных рясах со странными нахлобучками, скрывающими лица. Эдакие безликие воины справедливости и света. Наш дом окрестили, когда я был ещё совсем ребенком. Вышло всё это крайне нелепым образом. Я тогда пошёл вместе с классом в маленький поход, на пару дней. На ту самую золотую полянку. С палатками и всеми такими делами. На тот момент кошмары ещё не пришли ко мне. Нас с Мейбл, как представителей разных полов, не поселили в одну палатку. Вот же дурость, правда? Мы близнецы, да к тому же и первоклассники, что может случиться? Но вожатые посчитали это извращением. Меня поселили с тремя мальчиками – Питом, Вимером и Келли. Всё, по началу, шло неплохо. Мы даже разговаривали, смеялись вместе. Но с приходом ночи и приказом к отбою всё изменилось. Не помню, как всё точно произошло. Помню только крики Вимера «Сноходец! Уберите эту гадость от меня! Он зачарует нас! Кто-нибудь! Уберите его, Пайнс – сноходец! Пусть его сожгут! Пусть сожгут! Демоново отребье!» И помню то, как остальные подхватывают его трель. Этот красивый хор юных голосов, эти детские, не искаженные временем, страхом и опытом лица, изуродованные гримасами злобы, презрения и отвращения. Я не понимал, что значит это слово «сноходец». Я не знавал этих фанатичных легенд, ведь в моей семье не было суеверов. Я испугался себя и испугался этих жутких детей, ринулся к лесу, к тому самому лесу, ища защиты у него. Один из вожатых бросился за мной и преградил дорогу. - Стоять! – перекрикнув всех остальных, заорал он, - стой смирно, а не то худо будет. Больше никто ничего не сказал. И Мейбл тоже. Она только стояла и пустыми глазами глядела на меня. Я, кажется, ещё заплакал тогда. Мне было очень больно и страшно. Мой первый кошмар. И во сне и наяву. Так и началась жизнь Диппера Пайнса, окрещенного сноходцем, вечного изгоя, позора, урода, чудовища, твари, мерзости. И чего только обо мне не говорили. Но с тех пор я разлюбил ходить в школу. И как только взрослые люди верят в эту чушь? И почему только они верят этому Вимеру? Когда я очнулся, было уже поздно. В дверь отчаянно кто-то ломился. Нет, увы, не во входную, а в ту самую дверь комнаты. Я испуганно шарахнулся со стула на пол, прижимаясь к лакированным доскам и ища глазами возможное убежище. Некому защитить меня. Люди из ордена приходили нередко, но как правило Мейбл или родители защищали меня перед «законом господним». А сейчас что я мог сделать? Ведь для таких как я, для «неспящих», для «сноходцев» закон не писан, а значит и по отношению к «нам» он не применим. Меня могли сжечь, четвертовать, утопить в любое время суток, уж ежели я представляю опасность. Я не выходил без опекунов на улицу. Я буквально рос, как Рапунцель. Ага, вот только не было у меня ни писаной красоты, ни удивительно длинных золотых волос, а были лишь кошмары и недоброжелатели. Да, эти десять лет были крайне тяжелы для всей нашей семьи. Кое-как забравшись под кровать я попытался задержать дыхание, но даже счёт до десяти не помогал. Сердце с каждой проведенной в ожидании минутой норовило выпрыгнуть через горло и выкатиться из-под кровати, выдав меня. За дверью зашуршали и послышались голоса. Так там не один человек? Мне конец. - Да твою же мать, Рик, возьми что-нибудь потяжелее, наконец, у нас не так много времени, как ты думаешь! - Знаю я, знаю, но не этично это как-то. Мы как будто бы незаконное что-то делаем, Нейтан, он же сноходец! Почему Преподобная нам ордер не даёт? - Так ведь не до сноходцев сейчас, Рик, а мы за этим ушлёпком уже лет семь гоняемся, если не больше! Уж лучше перебдеть, чем недобдеть! – воскликнул Нейтан, и я горько усмехнулся. - А что мы делать то с ним будем? Он ведь подросток, не жечь же его, не топить… Если быть честным, фразы этого Рика не внушали особой надежды, несмотря на то, что он вроде как пытался меня «выгородить». Понятно было и так, что главный здесь Нейтан. - Ну, придумаем, что делать. Мало что ли способов умереть на свете есть? - Да, пожалуй, ты прав, - покорно согласился Рик, - дай-ка мне во-о-он ту лопату. Когда дверь с грохотом слетела с петель, и я увидел краем глаза длинную чёрную полу рясы, прикрывающую залатанные сапоги, в животе похолодело, и я окончательно потерял самообладание. Я понимал, что если заплачу сейчас, то всхлипы выдадут меня и никакой надежды не останется. Но ведь её и так не было. Почему? Почему я заснул именно сегодня? Почему не вчера, почему не в прошлый вторник? - Смотри внимательней, Рик, он точно где-то здесь, ты же видел его в окне. - Да смотрю я, смотрю, - раздражённо огрызнулся «священник». Еще минута тщательного поиска. Слышу хруст коленей. Кто-то из них нагибается, чтобы посмотреть под кроватями. Зажмуриваюсь, изо всех сил сдерживая слёзы. - Нашёл, Рик, нашёл! – заорали мне прямо в лицо, обдавая его зловонием перегара и чеснока, - эй, доставай живее освещенную веревку! Твою же, он зажмурился, грёбаное чудовище! Наверняка колдует, сученыш! Быстрее-быстрее, а то нам обоим не поздоровится! - Отвалите от меня! - пока не стало совсем поздно, заверещал я, - отцепитесь! Я ничего не делал! В то время, как я истошно кричу о собственной невиновности, меня выволакивают из-под кровати и поднимают над полом. - Пожалуйста! Я ничего не делал! Это не я, это враньё... отпустите! Позовите моих родителей, позовите сестру! – визжал я, отмахиваясь руками и ногами от мужиков, которые в свою очередь без толку пытались запутать меня в верёвках. - Как же, не он! Думаешь, мы не знаем, не слышали?! Думаешь, мы идиоты?! – заорал коренастый и рыжебородый Нейтан, с силой стукая меня по спине, - родителей тебе позвать?! Как бы не так! Ты у нас за всё ответишь, как миленький! И в этот момент я осознал, что всё это уже случалось со мной ранее. Нет, не дежавю… Это. Мой. Сон. Страх окончательно поглотил меня. А вдруг я и действительно жестокий убийца – сноходец, вдруг всё это была не дурость и фанатичная ложь? Вещие сны? Что за... глупости? - Эй, Нейтан, что с его лицом?! – испуганно прошептал второй, отходя в сторону, - с его носом… - А что с ним? Ой, господи убереги! Я и сам почувствовал неладное. Нет, естественно, ничего сверхъестественного не случилось, просто кровь из носа потекла. Но для них это было наилучшим подтверждением моего демонического происхождения. - Ударь его, Рик, ударь, чёрт побери! Пока он нас тут не искромсал в мясо!!! – Нейтан испугался не по-детски, швырнул меня на пол со всей силы и пнул ногой в живот, от чего кровь из носа потекла только резвее. Рик не заставил себя ждать и повторил действие капитана. Кровь запульсировала в ушах, и я понял, что постепенно теряю сознание. Слёзы уже катились во всю, я бормотал что-то вроде «Не трогайте, не трогайте», но никто и не слушал меня. Чувствовал только как меня то и дело поднимают, да бросают обратно, обматывая веревками. Красная пелена застелила глаза окончательно, и я погрузился в беспамятный полумрак. Нет. Я вовсе не сноходец, я просто жертва, я человек, не имеющий права на жизнь. И кажется, время своё я окончательно исчерпал.