The Wind Carries Fire

Когда слишком долго в жизни все хорошо, невольно задумываешься, в чем подвох. Ведешь себя настороженно, меньше доверяешь окружающим, осторожнее переходишь дорогу, начинаешь обращать внимание на срок годности продуктов… В общем, твое безбедное существование омрачается нарастающей тревогой. И тут либо ты свинчиваешься с катушек, либо что-то плохое все-таки случается. Я же об этом не думал совсем. Наслаждался жизнью, вкусной едой и прогрессирующими отношениями. А тут еще идеальный день рождения, наступившее совершеннолетие, не такой далекий Новый год… В общем, в силу своей наивности и откровенной тупости, я слишком сильно расслабился и проморгал тот момент, когда надо было вспомнить об осторожности. Я нежился в постели и наслаждался моментом: голова не гудела, а мирно покоилась на плече Бабичева, который, притворяясь спящим, гладил меня по спине. Это легкое касание казалось сейчас даже более интимным, чем наша ночная спонтанная… шалость. Сейчас в крови не бурлил алкоголь, поэтому было немного неловко с непривычки вот так валяться. Может, неловкости было бы меньше, если бы на нас были надеты трусы… Но они валялись на полу. Когда дверь резко распахнулась, мы оба подскочили, как ужаленные, но слишком поздно: все, что можно было увидеть, ребята увидели. Со всеми этими обнимашками мы совсем забыли о том, что находимся в квартире не одни. Позже мы долго спорили о том, кто виноват. Собственно, особенного спора никогда не выходило, ведь мои аргументы были железобетонными: Макс заходил в комнату последним, он забыл запереть дверь, он виноват. Но Бабичев каждый раз использовал одну и ту же отговорку: «Ты так мило спал, мне хотелось поскорее залезть в кровать и затискать тебя!» Я смущался, не находил, что ответить и сливал спор. Хренов манипулятор! Но сейчас мне было не до этого. Из дверного проема на нас таращились Костик с Ильей. И, если Илья умел хранить секреты, Костик был редкостным болтуном. Любая попавшая к нему информация распространялась со скоростью стихийного бедствия, и вскоре доходила до последней собаки в городе. Что говорить? Как разрядить обстановку? Как исправить ситуацию? Как избежать последствий? Что теперь делать и куда бежать? Я был в ступоре. Просто сидел на кровати, опершись на руки, и смотрел куда-то сквозь пространство. Наверное, вид у меня был жуткий… - Ребят, выйдите на минутку, - спокойно проговорил Макс. Стукнула дверь, он быстро оделся, долго смотрел на меня, стоя неподвижно, потом укутал в одеяло, чмокнул в лоб и вышел, прикрыв дверь. А я все так же сидел в ступоре. Где-то там, в квартире, приглушенно гудели голоса. Иногда кто-то вскрикивал, потом все затихало, потом опять кто-то почти кричал. Я понимал, что должен выйти из комнаты и что-нибудь сделать. Сказать что-нибудь. Что-нибудь такое, что убедило бы парней никому и ничего не рассказывать. Да хоть соврать. Например, сказать, что мы просто упились до зеленых соплей, натворили глупостей по синьке, но теперь-то мы трезвые и понимаем, что это было неправильно, и бла-бла-бла. Нужно было встать. Но я не мог даже моргнуть от страха. Я представил, какой ужасной станет жизнь, если Костик кому-нибудь разболтает о том, что увидел. Я уже почти слышал насмешки, почти видел презрительные взгляды. Представил, как в шараге все начинают меня избегать, шепчутся за спиной, а после пар поджидают за углом, ловят и издеваются. Избивают или делают что похуже. Аж передернуло. Маленькие города живут старыми устоями, консерватизмом в крайней степени. Тут такое не прощается просто потому, что «время такое, сейчас это уже нормально, пусть себе любятся за закрытыми дверями». Я не знаю, сколько прошло времени. Из ступора меня вывел хлопок входной двери. Кто-то ушел? Или кто-то пришел? Шаркающие шаги по коридору, дверь распахнулась, зашел Макс с пачкой сока в руках. Я смог наконец-то моргнуть. Ощутил жуткую сухость во рту. Не мог понять, от страха это или от похмелья. Встряхнулся, снова обретая полный контроль над телом. Взял протянутый сок и несколько раз отхлебнул. Даже не почувствовал вкуса. - Илья точно никому ничего не расскажет, - начал говорить Бабичев. - Он как-то все легко и быстро понял. С Костей сложней. Илья обещал с ним поговорить и убедить держать язык за зубами. Не знаю, что из этого получится, и получится ли что-нибудь толковое вообще. – Макс провел ладонями по лицу, массируя глаза кончиками пальцев. – Все нормально будет, – сказал он после недолгого молчания и приобнял меня за плечи одной рукой. – Даже если этот придурок разболтает, мы с этим разберемся. Сходи умойся и пожуем чего-нибудь. - Он подбадривал меня. Пытался выглядеть уверенным и даже немного беззаботным. Но тоже боялся. *** Когда я пришел в шарагу, впервые после дня рождения, ничего необычного со мной не случилось. Как будто никто и не знал, а даже если и знал, то виду не подавал и хуже относиться ко мне не стал. После пар выловил Макса. Пошли домой вместе, как обычно. Он выглядел бодрым и жизнерадостным. Словно тоже радовался, что ничего не изменилось. - Все как будто нормально, да? - Я же говорил, что все будет нормально. – И улыбнулся во все тридцать два. Стало гораздо легче. Дома тоже все было спокойно. В конечном итоге, спустя полторы недели, я расслабился. Трудно передать, как тяжело было эти полторы недели пережить. Каждый день просыпаешься с опасением: а вдруг все уже знают? вдруг я приду в шарагу, и все начнут показывать на меня пальцем? вдруг от меня все отвернутся? вдруг кто-то решит надо мной поиздеваться? Одному-двум я бы отпор еще смог дать. Но если бы началась травля, я бы не выдержал. Я бы сломался. Я приходил на пары и внимательно ко всем прислушивался, приглядывался. Искал осуждающих взглядов, не находил и почти успокаивался. Потом прислушивался к чужим разговорам. Внимательно следил за тем, что и как говорить, боялся выдать себя как-то, боялся услышать этот мерзкий вкрадчивый тон, которым обычно на что-то намекают. В конце концов, я просто устал мучить себя беспокойством и вернулся к обычной жизни. *** В тот день я решил посидеть дома. Хотелось просто валяться на кровати, копаться в телефоне, изредка выползать что-нибудь пожевать и снова валиться в постель. Макс обиделся. Он хотел прогуляться и подурачиться в снегу, как малый ребенок, и моего желания в такую хорошую погоду сидеть дома не разделял. В качестве извинений, я пообещал, что в следующий раз позволю ему засунуть мне снежок за шиворот. Неестественно громко хлопнула входная дверь – отец пришел с работы. - Где этот выблядок?! – заревел он на всю квартиру. Я подскочил на кровати, опасливо пялясь на дверь. Через пару секунд она резко распахнулась, ударившись в стену с такой силой, что осталась вмятина. Отец смотрел на меня, как на пустое место. Он был зол. Очень зол. Я таким его никогда не видел. За ним мельтешили мать с Юлькой. Мама пыталась оттащить отца за руку, но тот как будто и не замечал ее усилий. - Что случилось? – спросил я. Зря. Ох, Владислав Батькович, зря Вы вообще голос подали. Лучше бы Вы сидели себе тихонько и помалкивали. Максимум – смотрели бы на отца, как кролик на удава. Но рот Вы раскрыли зря. - Ах, что случи-илось? – передразнил меня отец, стряхивая руки сестры и матери. – А это ты мне объясни! – прорычал и шагнул в комнату. - Какого хрена мне каждый прохожий на улице говорит, что у меня сын – пидорас?! – схватил за ворот футболки и встряхнул так, что голова закружилась. Подбежала мама, снова повиснув на его руке, а он взял и отпихнул ее в сторону со всей силы. - Ты с ума сошел?! – крикнула Юлька, помогая маме встать. - Рот закрой! Не доросла еще, чтобы так с отцом разговаривать! - Прекрати! – Мама кинулась на него снова, сжимая что-то в руках. Отец швырнул меня обратно на кровать и перехватил мамины руки. - Ты знаешь, что этот сученыш вытворяет?! Знаешь, чем они с этим выблядком Бабичевым творят?! Знаешь?! Нет?! Трахаются они! Наш сын – чертов педрила! - Кто тебе сказал?! Это чушь собачья! – крикнула Юлька. - Молчи! С тобой я еще поговорю! Прикрываешь братца-пидорка, да?! Калединых младший сказал. Ссал, говнюк, на стену нашего дома, я его отчитываю, а он такой: «А у вас сын пидорас! Сначала своего воспитайте, потом за чужих беритесь!» Он-то и рассказал, как вы там день рождения… отмеча-али. Он снова оттолкнул маму, схватил меня за волосы и потянул в коридор. От боли слезы из глаз хлынули. Я пытался ухватиться за держащую меня руку, пытался разжать пальцы, пытался хотя бы встать на ноги, но ничего не получалось. Ноги стали совсем ватными, пальцы – деревянными. Я даже не думал кричать или оправдываться. Я бы не смог. Просто не смог бы объясниться так, чтобы мне поверили. Не смог бы придумать какую-нибудь оправдательную историю и поставить под сомнение слова Костика. Мама пыталась ему помешать, кричала, плакала, за руки дергала, по спине била… Юлька убежала куда-то. - Патлы еще эти пидорские отрастил! Ясно теперь, почему. «Все крутые рокеры с длинными волосами»… Тьфу! – плевок в мою сторону. – Пидоры они все, рокеры твои. Ну, ничего, я из тебя человека сейчас сделаю. В коридоре, у самой входной двери, стояла тумбочка. На ней лежала всякая мелочевка, ключи… и ножницы. Отец взял их в руки. И тут мне действительно стало страшно. Он мог поколотить меня голыми руками так, что я месяц валялся бы в больнице. Но что он мог натворить в таком состоянии, держа в руках острый предмет? Он хотел отрезать мне волосы? Или пальцы, которыми я цеплялся за его руку? Волосы – это херня, они еще отрастут. А вот вырастить новые пальцы довольно проблематично… Ножницы щелкнули раз, другой, третий… На пол сыпались светлые пряди. Я замер, не сопротивлялся, не издавал ни звука и даже дышал через раз. Уши заложило, и я мог слышать только гулкие быстрые удары собственного сердца. Перед глазами заплясали разноцветные мушки. Как будто сквозь воду я услышал женский голос. Не мог понять, кто именно говорит. Слов и подавно не разобрать. Грубый окрик в ответ. Какой-то шум. Меня оттолкнули, и я сильно приложился лбом об угол тумбочки. Глаз залило чем-то липким и очень горячим. Вернулся слух. - Нет у меня больше сына! – заорал отец, безрассудно швыряя ножницы в мать, к счастью, промахнувшись. Они снова что-то друг другу кричали. Я ощупал разбитый лоб, смотрел на окровавленные пальцы. Отстраненно думал, как бы не пришлось ехать в больницу накладывать швы. Надеялся ограничиться лейкопластырем. Потом вдруг пол из-под ног ушел, раскрылась входная дверь, и я полетел. Заскользил спиной по холодной оплеванной плитке в сторону лестницы. Успел ухватиться за перила, остановился. Я не чувствовал боли, только холод. - И чтобы ноги этого пидора не было в моем доме! Снова грохот. Это дверь закрылась? Я плохо соображал. Точнее – не соображал совсем. Что только что произошло? Когда я осознал, что сижу в домашней одежде, босой, с разбитым лбом на лестничной площадке, ко мне вышла Юлька. В руках у нее были мои вещи: куртка, ботинки, рюкзак, забитый чем-то почти до отказа. Она помогла мне сесть ровно, прислонила к стене, отерла платком кровь с лица. - Тут немного денег. Не знаю, где у тебя заначка, тут мои карманные, и у родителей из тайника немного взяла, – затараторила она быстро. – Я тете Тамаре позвонила, они тебя уже ждут. Переждешь недельку у Бабичевых, а мы с мамой что-нибудь придумаем, как-нибудь отца успокоим. Будь на телефоне. Давай, быстрей, иди, пока он не вышел и с лестницы тебя не спустил! Сестра порывисто меня обняла и скрылась в квартире, тихонько прикрыв за собой дверь. Там, за дверями, все еще кто-то кричал. Я сидел на месте, не силах двинуться с места, до тех пор, пока не разобрал отчетливо: - Этот сосунок еще не убрался?! В ту же секунду я поднялся и пулей рванул вниз по лестнице. Спустившись на два этажа за пару секунд, я услышал, как открылась дверь и как отец заорал: - И больше не возвращайся! Снова хлопнула дверь, я продолжал бежать. Мне казалось, что я слышу шаги за спиной. Тяжелые бýхающие шаги. Обернулся – никого. Показалось. Кое-как открыл дверь подъезда, вышел в холодную ночь. Я забыл обуться, и с удивлением смотрел на ноги: босые ступни на снегу выглядели крайне нелепо. Я все еще ничего не чувствовал. Ни боли, ни холода. Рюкзак висел на плече, куртку держал в одной руке, ботинки тащил за собой, держа за шнурки, словно собачку на поводке вел. Шел на автомате. Тянулся деревянными пальцами к кодовому замку на двери в чужой подъезд. Никак не мог надавить достаточно сильно. Вдруг дверь сама открылась. На меня почти налетел Макс. Он смотрел на меня, словно на мертвяка, внезапно из могилы вылезшего. Хватает за плечи и тащит в дом. Лестница. Спотыкаюсь почти на каждой ступеньке. А Бабичев все тянет меня за руку, крепко держит, не вырваться. Да и не хочется. Механически двигаюсь. Сколько пролетов мы уже преодолели? Еще одна дверь, Макс открывает ее, заталкивает меня внутрь. Я озираюсь по сторонам, будто впервые в этой квартире. Все кажется новым и таким необычным. Обои такие странные, и рисунок на них какой-то психоделический. Тамара Семеновна выплывает из кухни. Она похожа на облако в своем белом домашнем халате. Лицо у нее тоже беспокойное. У меня из рук вырывают вещи, тетя Тамара крепко обнимает меня, прижимая к своему сдобному мягкому телу. От нее пахнет пирожками. Отстраняется. Держит меня рукой за подбородок, в глаза заглядывает. У нее яркие красные ногти. Длинные такие. Похожи на окровавленные когти дикого зверя. На среднем пальце внушительных размеров перстень. Он так ярко блестит, отражая свет люстры. - Отведи его в ванную, пусть отогреется. Я аптечку принесу, лбом займись, - говорит она Максу, словно приказы раздает. Потом снова на меня смотрит, жалобно преломляются брови, и искривляется рот. – Все образуется, Владик, все будет хорошо. Поживешь пока здесь. Папа успокоится. Макс ведет меня в ванную. Я безучастно наблюдаю за тем, как он включает воду, проверяет рукой ее температуру, затыкает слив пробкой. Заходит Тамара Семеновна с аптечкой в руках. Ставит ее на стиралку, снова странно смотрит на меня и выходит. Зазвонил домашний телефон. Макс принялся раздевать меня под аккомпанемент голоса его матери: - Да, только что пришел. Совсем никакой, как будто неживой. - … - Да все нормально, пусть живет тут, пока все не уладится. Ты же знаешь, я не против. - … - Да, за полчаса как Юля позвонила как. - … - Нет, я ему еще не сказала. Но с ним легче будет, чем с твоим. - … - Царапина. Крови много, но рана неглубокая. - … - Сейчас в ванной. Дать телефон? - … - Хорошо. Держи меня в курсе. - … - Да какие деньги?! Успокойся! Он мне как племянник! Не переживай об этом, я о нем позабочусь. Если я еще чем-то могу помочь?.. Дальше я уже не мог расслышать. Обнаружил себя, уже сидящим в ванне. Макс сидел на бортике, чем-то поливал мой лоб, подставив ладонь, чтобы в глаз не попало. Потом достал из аптечки йод и вату. Потом большой лейкопластырь. Потихоньку ко мне возвращалась чувствительность. Ныл весь левый бок, лопатки, гудела голова, немного жгло в районе пластыря. И, если тело снова начинало чувствовать, разум оставался все таким же замороженным. Я так и не понял, что же произошло. Я мог понимать только то, что происходит в настоящую минуту. Я понимал, что сижу в чужой ванне, что у меня разбит лоб, что у меня болит спина. Но связать это все с тем, что было всего несколько минут назад, я не мог. Макс не уходил. Через какое-то время меня вытянули из ванны, вытерли насухо и, замотанного в полотенце, отвели в кухню. Передо мной стояла большая чашка с чаем, от которого пахло почему-то коньяком. Тарелка с пирожками. Тамары Семеновны не было. Пока я ел, не особенно различая вкус, Макс вернулся в ванную. Я на автомате вымыл чашку и пошел в комнату Бабичева. Свернулся в комок на кровати и попытался уснуть. Он пришел, лег рядом и крепко-крепко меня обнял. Я заснул, но так и не понял до конца, что произошло. *** Проснулся ближе к полудню, один в квартире. На столе записка от Макса: «Я на парах, родители на работе. Поешь. Я свалю с последней пары, дождись меня». И как он умудрился так тихо уйти? Обычно я очень чутко сплю. На стуле лежали мои вещи, выстиранные и высушенные. Оделся и поплелся на кухню. Есть не хотелось, но я чувствовал, что должен себя заставить. Ведь Макс написал, чтобы я поел. Значит, нужно поесть. Он лучше знает, что мне нужно. Он всегда все лучше знает. Я ему доверяю. Убрал за собой со стола, ушел в гостиную смотреть телевизор. Переключал каналы на автомате, даже не успевая понять, что мелькает на экране. На часах – 11:45. Третья пара заканчивается в 12:50. Четвертая – в 14:30. Сколько у Макса сегодня пар? Я должен его дождаться. Уснул. Когда проснулся, Макс сидел рядом со мной на диване. Он принес плед и укрыл меня. Гладил по голове, перебирая между пальцами неровно обрезанные волосы. Смотрел на меня грустно. - Влад, ты как? - Нормально, - сказал я и сел на диване. Макс внимательно смотрел мне в глаза, что-то искал в них, но не находил. - Ты понимаешь, что произошло? - Не совсем, если честно. - Тебя отец из дома выгнал. Ах, вот почему я ночую не дома сегодня! А я-то все понять не мог, почему я остался один в чужой квартире. Я молчал, переваривая полученную информацию. Постепенно разрозненные кирпичики памяти выстроились в нужном порядке, скрепленные цепким раствором восприятия. Я начал понимать, что произошло. Мысли в моей голове были похожи на кусочки мозаики: кривые разрозненные кусочки, которые нужно собрать. И когда крутишь отдельный кусочек, можешь догадаться, что на нем изображено. Но нет цельной картины. Нет подсказки, как собрать пазл. И вот когда все кусочки соединяются воедино, когда видишь всю картину целиком, сначала удивляешься: как я сразу не мог понять, что и куда должно встать? А потом уже осознаешь саму картину. И вот тогда до меня действительно дошло. Я спрятал лицо в ладонях, пытаясь успокоить вдруг взволновавшееся сердце. Оно, глупое, билось так быстро. К горлу ком подступал. Дышать тяжело. Чувствую, как ногти впиваются в кожу на висках. Пальцы сводит судорогой. Мне больно, но не могу убрать руки. Макс помогает, сжимает мои пальцы в своих руках. - Я ждал чего угодно, но только не этого… - Влад, все будет нормально. Он остынет, Юлька с матерью что-нибудь придумают, ты домой вернешься. А если не получится, то у нас останешься. А там, время пройдет, видно будет, что делать дальше. Ты только руки не опускай, слышишь? – Обнял. Смотрит ласково, улыбается тепло. Все плохое как будто уходит на второй план, но не исчезает совсем. Не тот масштаб. Сидим, обнявшись, пока Тамара Семеновна не приходит. Макс вышел встретить ее, прошел мимо гостиной на кухню с пакетами. А теть Тома зашла со мной поговорить. - Влад, ты в порядке? - Да, все почти хорошо. Смотрит недоверчиво. - Я с твоей матерью сегодня встретилась. Она сказала, чтобы ты учебу не забрасывал. Они с Юляшей скоро придут в гости, когда дома все устаканится. Если тебе что-нибудь понадобится, говори мне, хорошо? - Угу. - Я там вкусностей принесла. Если сейчас на кухню не пойдем, Максимка сам все схомячит. – Улыбка. Заразительная улыбка. Сидели втроем на кухне. Сначала все вместе чай пили с тортиком, о котором и говорила Тамара Семеновна, а потом мы с Максом развлекали ее разговорами, пока она готовила ужин. Пришел дядя Игорь, отец Макса, - суровый такой мужик, неразговорчивый, на вид очень угрюмый, но на деле очень спокойный и добрый человек. Поужинали. - А ты и сегодня у нас остаешься? – спросил он, ковыряясь зубочисткой в зубах. - Владик поживет у нас некоторое время. У него дома неприятности, - с широкой улыбкой проворковала Тамара Семеновна, убирая со стола. - Что-то серьезное, наверное, случилось… Ну-ка, рассказывайте! По глазам вижу: все в курсе, кроме меня! Я мялся с ответом. Было жутко представить, как этот человек мог отреагировать на новость о том, что его сын встречается с парнем. А вдруг он рассвирепеет так же, как мой отец? Вдруг, меня и отсюда погонят? И самое страшное: вдруг и Макс попадет под раздачу? Я решил молчать. Но тетя Тома приняла удар на себя: - Видишь ли, Игорек, Сережа, папа Влада, не смог никак смириться с мыслью, что наши мальчики любят друг друга. Взял и выгнал собственного ребенка из дома, да дома дебош устроил! Ох, ты бы видел Марину! У бедной синяк на пол лица! Как они с Юлькой это перенесут?.. - Стоп-стоп-стоп. Погоди, Тамара… С самого начала, пожалуйста. Вид у дяди Игоря был такой, словно ему только что сказали, что Советский Союз не распадался. Он выглядел удивленным и растерянным, но не злым. Это обнадеживало. - Мы с Владом встречаемся, - проговорил Макс так, словно говорил о погоде. У меня внутри все замерло, готовое оборваться и ухнуть вниз. Брови его отца поползли вверх. Он переваривал эту информацию несколько минут, и все это время в кухне царила тишина. Все замерли в ожидании его следующей фразы. - Значит, так, - начал дядя Игорь. – В этом доме… - он запнулся, поднимая указательный палец. – Кхм, в этом доме чаю мне нальют или нет?! Все как будто вздохнули с облегчением. Тамара Семеновна разлила всем чай, достала пряники и остатки от торта. После ужина Игорь Викторович подозвал меня к себе и тихонько, чтобы никто не слышал, сказал: - Это у вас серьезно? – Я кивнул. Дядя Игорь прокашлялся, вздохнул, помотал головой. – Я того, что между вами, не одобряю. Но встревать не буду, раз все серьезно. Просто не делайте ничего… странного… у меня на глазах, хорошо? – Я снова кивнул. – Вот и славно. А с отцом твоим я поговорю. Все, иди. – Он хлопнул меня по плечу и ушел в гостиную, к жене. Я вернулся в Максову комнату и застал там ее хозяина, копающегося в шкафу. - Что творишь? - Место тебе освобождаю. Можешь помочь. - Не, спасибо, я посижу лучше, посмотрю. - Засранец. Макс усмехнулся, продолжая запихивать вещи с одной полки на другую. Тряпки валились на пол, никак не хотели вмещаться. Бабичев ругался, отплевывал лезшие в лицо волосы. Я забавлялся, наблюдая за ним. Было на удивление спокойно. Позже зашла тетя Тома, предложила подровнять мне волосы. Стригла меня на кухне, накрыв простыней. Мы мило болтали, иногда прислушивались к доносившемуся из комнаты Макса шуму – он все еще возился с вещами. В общем, мне было хорошо, и я даже чувствовал себя на своем месте. Добрые люди и такое теплое ко мне отношение… Я начинал успокаиваться. Не было смысла убиваться. Можно было еще все исправить. Нужно немного подождать. С ним поговорят. А когда он успокоится, с ним поговорю я. Все образуется. *** Шли дни. Пошла третья неделя. Иногда мне звонила мама, иногда Юлька встречала у шараги, передавала что-нибудь, рассказывала новости, просто спрашивала, как я справляюсь. Она не так много рассказывала об отце. Только то, что «он еще недостаточно успокоился». Меня бесило собственное бессилие. В шараге все было спокойно. Костик помалкивал, вел себя очень сдержанно и как-то странно, особенно злобно, смотрел на Макса, когда мы приходили на репетиции. На мои расспросы Бабичев отвечал уклончиво. Еще через пару недель стало ясно, что домой я не вернусь. Мама долго извинялась перед родителями Макса, благодарила их, со слезами на глазах просила, чтобы меня не выгоняли (тут Тамара Семеновна сильно разозлилась, мол: «Мариночка, да как ты могла подумать, что мы Владика выгоним на улицу?!»). Ближе к Новому году почти все мои вещи перекочевали в дом Бабичевых. Оставался только компьютер, который родители подарили мне на пятнадцатилетие. Особой нужды в нем не было, я решил оставить его Юльке. Общаться с родственниками становилось сложнее: отец взял их под тотальный контроль. Он проверял телефоны, не разрешал общаться со мной. Для него я умер окончательно и бесповоротно. С мамой и сестрой мы общались все реже, тем для разговоров становилось все меньше, желание продолжать встречаться тайком тоже постепенно таяло. Я просто отдалялся от них. Медленно и ненавязчиво. Новый год отмечал с Бабичевыми. Сидели дома, тихо, скромно, по-семейному. Бабичевы-старшие собирались пойти отмечать с друзьями только на следующий вечер, а мы с Максом выходили только на салют посмотреть. Сами пару фейерверков запустили во дворе и домой пошли. Когда возвращались, я глянул в почтовый ящик: получил от родных письмо. Оно было написано отцовской рукой, но подписано как будто от всех. Ушел читать его в нашу с Максом комнату: «Не думай, что когда-нибудь мы сможем снова общаться. Никогда я не приду к тебе, и ты не приходи. Ты свой выбор в жизни сделал, хоть он и неверный. Ты выбрал этот противоестественный образ жизни. Никаких подарков и извинений от меня не жди и сам не присылай. Не смей приближаться к матери и сестре. Ты для нас умер. Прощай». После прочтения пару минут сидел в прострации, а потом слезы сами полились из глаз. Было невыносимо горько. Семья. Родные люди. Люди, которые должны принять меня всего таким, какой я есть… И эти люди от меня отказались так просто. И из-за чего?! Меня разрывало изнутри. Я беззвучно кричал, плакал, бился в истерике, молотил кулаками по кровати, кусал покрывало. - Эй, Влад, ну ты скоро? – бодро и весело позвал Макс, открывая дверь. Он осекся, увидев, в каком я состоянии. Подбежал ко мне, вырвал из рук скомканное письмо, пробежался по нему взглядом. С каждой секундой он становился все мрачнее и мрачнее, а когда дочитал, швырнул эту бумажку и кинулся меня успокаивать. Он обнимал меня, гладил по спине, вытирал слезы краем покрывала, целовал лицо коротко. Периодически в дверях кто-то появлялся, но я не обращал внимания. Меня убаюкивали теплые и такие родные руки, ласковый шепот и мерное покачивание. Уснул. А на следующий день не мог встать. Совсем. Вызывали «скорую», сказали, что это все от нервов, поставили какой-то укол, велели отдохнуть и избегать стрессовых ситуаций. Неделю не вставал с постели. На Рождество родители Макса ушли, а мы остались вдвоем. Сидели на диване под одним пледом, обнимались, что-то жевали, смотрели фильм. Мне нужно было сказать спасибо. Поблагодарить его за все, что он и его семья сделали для меня. За то, что они приняли меня, как родного. За то, что оказали больше поддержки, чем родные по крови люди. За то, что за все это особенно тяжелое для меня время я никогда не оставался один. Рядом со мной кто-нибудь был, разговаривал, не давал скучать и предаваться печальным размышлениям. Но я не знал, как это сказать. Боялся, что разревусь, как только начну говорить. Сжал руку Бабичева, поднес к лицу и коснулся губами. И он меня понял. *** - Вставай. - Еще пять минут. - Пять минут было полчаса назад. Поднимай свою задницу с кровати. - Все-то тебе моя задница покоя не дает! - Как нечто настолько прекрасное может не волновать? - Льстец! Он ныряет под одеяло, ко мне. Его кожа холодная, от губ пахнет мятой, волосы на висках и челка мокрые. Он только недавно подстригся, причем неожиданно коротко. Я никак не могу привыкнуть к этому колючему ежику. Сжимает меня в объятиях, трется колючей щекой о мою. - Тепленький такой. – И урчит, словно кот. - А ты ледяной! - Ну так согрей! Мы уже давно не живем в Белоярском. И сейчас за окнами поднимается горячее южное солнце. Прошло много лет, нам много чего пришлось пережить, но мы справились. Был переезд, поступление в институт. Сначала жили в общаге, потом сбежали оттуда на съемную квартиру – пришлось идти работать и переводиться на заочку. На двадцать первый день рождения, родители подарили Бабичеву квартиру. Ну, деньги на нее. Выбирали жилье вместе. Выбрали однушку недалеко от центра. Когда наконец-то въехали в нее, неделю не вылезали из постели дальше, чем до холодильника или душа. Тамара Семеновна просила, чтобы я называл ее мамой. И я называл. Со своей семьей не контактировал, да и не особо хотелось после всего, что было. Иногда, правда, мне становилось очень грустно, возвращалось чувство брошенности, я злился: на себя, на отца, на мать и на сестру. На себя – потому что не смог забыть. На отца – тут и объясняться не нужно. На мать и сестру – потому что, уверен, что они могли бы сделать больше, чтобы утихомирить отца, за то, что они так легко отказались от меня, сбагрили в чужую семью, избавив себя от чувства вины: мол, не на улицу же погнали, а в теплый дом к хорошо знакомым людям. Мне повезло: я не был одинок. Мне не пришлось справляться со всем этим дерьмом в-одиночку. Меня приняла чужая семья, у меня есть любимый человек, который всегда рядом, который поддержит и не бросит, даже если он и бывает временами той еще занозой в заднице. Но сколько в мире таких же, как я, парней, которым не повезло?.. P.S.: Кстати, Макс сдержал свое обещание. Теперь все хорошо. Примечания автора: Ребята, спустя полтора года (!!!) я наконец-то завершил эту историю. Спасибо за ваше безграничное терпение, за понимание и пинки! Надеюсь, я вас не разочаровал. Спасибо Даше А.