"В театре жизни..."

      Длинные волосы были прямыми(не густыми и редкими — просто никакими), обрамляющими стройное тело, укутанное сейчас в бесформенную белую рубашку одного надменного дворецкого, которая была немного велика. Незастегнутые верхние пуговицы позволяли увидеть красные метки, что в порыве страсти оставлял Себастьян на бледной, слишком бледной, как у куклы, коже. Там же, чуть правее, на плече, виднелся большой, насыщенный в лунном свете, синяк, оставленный все тем же мужчиной. Просто в какой-то момент его хватка стала сильнее, и сам он стал настойчивее. На лице, вдоль щеки, проходил не длинный порез от осколка вазы, той самой, что они свалили, пытаясь найти кровать, что сейчас усыпала пол возле зеркала, где стоял Грелль. Его глаза, ярко-зеленые и всегда такие ясные, будто потускнели, а сам он будто постарел на пару лет. Так сильно он выглядел уставшим и измотанным. Впервые, впервые за все время мужчине не нравилась его внешность. Слишком некрасивая, уродская и противная.       Грелль ежится от холода, исходившего из открытого окна. Ветер пробирал до мурашек, но он не пытался укрыться одеялом или хоть как-нибудь согреться. Он просто стоял, смотря на "прекрасного себя" в слегка треснувшем зеркале, и вымученно улыбался, вспоминая слова Себастьяна, ушедшего совсем недавно.       "Разве не об этом мечтали вы, Господин Сатклифф?" — официально, но голос пропитан пафосом ядом, что только сейчас пустил свои корни в сердце Грелля, заставляя стонать от физической и душевной боли.       — Н-нет, — тихо шепчет он сам себе, — Я хотел...       А правда, разве не этого он хотел? Разве не ради этого он приставал к дворецкому долгое время? Разве не только секса и удовольствия от плотских утех хотелось ему поздними вечерами в особо холодные ночи? Разве не тепла одного особенного человека и шепота бархатного голоса, что обжигал бы ухо? Да, он хотел и этого тоже, но намного сильнее хотелось любви. Чистой и такой сладкой, что тягуча как самый лучший мед и светлее солнца.       Ему не нужно было страстного безумия, что затуманивал бы разум. Ему не хотелось острой боли от очередного укуса, что разливался бы приятным желанием по всему телу. Ему даже не нужны были поцелуи и привкус собственной крови. Греллю просто хотелось теплых объятий в особо холодный вечер. Просто хотелось слышать и слушать голос, что шептал бы, что угодно, обжигая горячим дыханием ухо. Просто хотелось чувствовать, что рядом кто-то есть. Кто-то, кто любит. Просто хотелось понимать, что у него есть один, всего лишь один родной человек. Разве это много?       Грелль смотрит на свое отражение, что из-за слез сейчас расплывалось, напоминая бесформенное облако. Он напоминал себе доступную шлюху, что готова на любой зов лечь в постель, не принуждая ни к чему большему. Но он не "бабочка", он не продает свое тело. Он человек. Совсем обычный человек, что просто хочет любви.       Взгляд бросается на бензопилу, что лежит в углу комнаты. Не вовремя приходят мысли, что через пару часов на работу. Что Уильям будет снова кричать и что придется снова надевать маску "Леди" и "Непрошибаемого дурака". Но сейчас только четыре часа утра, и даже солнце не проснулось ото сна. Грелль ложится на непривычно холодную постель, чье постельное белье испачкано его кровью. Даже не пытается сдержать слезы, что льются из глаз, обжигая кожу щек. А смысл?       Ведь он совсем один.       Час назад ушел человек, что втоптал его чувства и сердце в грязь. Грелль понимает, что должен забыть. Но разве можно это сделать?       — Я такой дурак, — и он засыпает, тяжело дыша и дрожа от холода.       Он не знает, что совсем скоро встретится с Себастьяном во время работы. И то, что последняя надежда на то, что "забыл" испарится и то, что от нее не останется и следа.       Однако сейчас холодный ветер ласкает тело, чья кожа бледная, слишком бледная, а на улице слышен лишь вой дворовых, таких никому не нужных собак. Грелль ненавидит свою внешность. И нет человека, что любил ее. Нет человека, что любил бы Его.