Never

У Джексона глаза холоднее, чем снежинки, что падают с неба кружевными пушистыми хлопьями, тая на острых скулах, путаясь в жестких от геля волосах. На нем свитер дурацкий (хорошо, не с оленями), а на лице - снисходительно-высокомерная ухмылочка и пара складок на лбу (о, блять, я не умер тут от скуки, вот это сюрприз!). Он благоухает, как пафосный парфюмерный бутик, а в носки его идеально начищенных ботинок можно смотреться, как в зеркало. Он останавливается за воротами, не ступая на подъездную дорожку, что ведет к дому, и вскидывает свои невозможные брови, сканируя взглядом дверь в доме напротив - ту, что через улицу. А потом почему-то просто пихает ладони в карманы брюк и запрокидывает голову в небо, ловя холодные снежинки языком. Лидия Мартин паркуется у обочины и смотрит несколько секунд, будто не веря своим глазам. Потом выходит осторожно, стараясь не поскользнуться на высоченных каблуках. Трогает твердую щеку ярко-розовыми губами. - Машина сломалась? Могу подбросить, - фраза как пробный камень на самом деле, потому что ничто не мешало бы Уиттмору вызвать такси или взять одну из тачек родителей. - Я буду позже, - отрезает он, и голос - будто когти скребут по ледяному стеклу. Девушка морщится и притопывает ножкой так, что огненные пружинки локонов сердито качаются в такт. - Детка, это Рождество, и у нас вечеринка, если ты не придешь, я вырву твои яйца вот этими слабыми ручками, понял? И больно тычет пальцами куда-то под ребра. Туда, где все онемело и словно бы отмерло на самом деле. Это страх или ужас. Или просто... Джексон не может объяснить это даже себе, потому что кровь в венах вдруг трансформировалась в жидкий лед, а кусочки льдинок застыли в глазах и царапают веки каждый раз, когда он пытается моргать. Рождество, мать-его. Рождество. Вечеринка стаи, теплый глинтвейн, ростбиф с кровью, сладкий пирог с яблоками, тыквой, пеканскими орехами, а еще сладкий картофель. Праздная болтовня, где не будет ни слова про охотящихся на них монстров, соперничающие стаи, взбесившихся альф и прочие опасности. Возможно, глупая игра в фанты или бутылочку. Джексон Уиттмор любил Рождество, хотя не признался бы в этом и под страхом смерти. Любил смотреть, как пламя, разгорающееся в камине, бросает рыжие отблески на светлые кудри нелепо-длинного Айзека Лейхи, что всегда садился ближе к очагу, подтягивая колени к груди и разматывая свой дурацкий полосатый шарф. И стоило ждать этого дня хотя бы ради странного чувства покоя и умиротворения, что накатывало каждый раз, когда он словно бы невзначай касался его неожиданно холодной руки. И, черт, он на самом деле стал ждать этого дня с каким-то нетерпением даже. Вот только вчера Стайлз, поедая огромный сандвич и раздевая взглядом Хейла, отжимающегося на перекладине, меланхолично заявил, что Лейхи не придет. - Откуда я знаю? - Проворчал пацан с набитым ртом и пожал худыми плечами. - Просто прислал смс, чтобы его не ждали. Это же Лейхи, может у него просто вселенская тоска или потребность побыть одному. У Джексона тогда скулы свело и захотелось треснуть по лбу или кулаком по столу, встряхнуть за шиворот и просто спросить: "Вам что до такой степени насрать на мальчишку?!". Но он лишь пожал плечами и вышел в сгущающиеся сумерки. В конце концов, это и не его дело. А сейчас сам не понял, как вышло так, что ноги принесли прямо на крылечко дома Айзека, а пальцы сжались в кулак, чтобы постучать. Мистер Лейхи распахивает двери - лохматый, помятый со стойким ароматом перегара. Уиттмор изо всех сил старается не морщиться и выдает дежурно-обворожительно-уважительную улыбку, какую обычно адресует взрослым. - Здравствуйте. А Айзек дома? Я... за ним пришел... - А ты кто такой? - Мужчина подозрительно прищуривается опухшими с перепоя глазами, что мутно поблескивают из-под захыватанных жирными пальцами очков. - Джексон. Джексон Уиттмор, сэр. Мы... заниматься хотели. Контрольная через пару дней. Краем глаза видит, как потрясенный парень застывает за спиной отца и даже не дышит, кажется. Запускает пальцы в кудряшки, чтобы взъерошить рассеянно. - Пап? Джексон? На нем нет синяков и отметин, но глаза запали, и глубоко внутри, почти за зрачками поселилась такая тоска, что впору в петлю лезть, наверное. Джексон вздыхает, понимая, что, кажется, блять, он пропал. Отодвигает мужчину плечом и тянет одноклассника за руку. - Твой отец разрешил нам позаниматься. Пойдем, мама накормит нас ужином. Айзек не понимает, почему не упирается, он успевает лишь схватить с вешалки куртку и красно-черный шарф. - В десять чтобы был дома, - запоздало кричит из квартиры отец. - Что это было? - Шепчет Лейхи, обхватывая себя руками. - Как ты умудрился снова замерзнуть? - Вместо ответа спрашивает Джексон и тащит мальчишку через улицу, открывает свой Porshe, заталкивает паренька на пассажирское сиденье, врубает на полную обогрев. Айзек тянет синеющие пальцы к теплым потокам воздуха, и загнанное выражение в глубине льдистых глаз почти что тает. Почти. - Какого черта, Джекс? - В его голосе растерянность, толика любопытства и яркая, звенящая тревога. - Ты больше не вернешься к нему. И вообще, кудряшка, сегодня Рождество. И мы едем праздновать со стаей. Он улыбается, старается растормошить того, кто никогда не был даже другом, но умудрился стать кем-то важным. Незаменимым. - А потом я вернусь домой, и отец снова... Осекается, будто сболтнул лишнего. Но Джексон обхватывает ладонь пальцами и тянет на себя. - Ты. Не. Вернешься. К. Нему. Больше нет, Айзек. - Почему? - Успевает выдохнуть тот, когда губы встречаются с губами, а вторая рука опускается на затылок, притягивая ближе. - Потому что я так сказал, - бормочет он, не задумываясь о том, услышит ли его Лейхи. Лейхи, которого хочется прижать к груди и никогда не отпускать. Лейхи, которому он, Джексон, устроит лучшее Рождество в жизни. Лейхи, который больше не будет грустить. Никогда.