Never

В Бейкон Хиллс они приезжают спустя десять лет после отъезда. Это не какое-то там возвращение к истокам, не унылый и пафосный "съезд на побывку старых друзей", не воссоединение давно распавшейся на составляющие стаи. Они просто едут домой — туда, где когда-то все начиналось, потому что родители Уиттмора как-то очень быстро стареют, а Лейхи давно не был на могиле отца. Пусть тот и лупил его ежедневно, как боксерскую грушу, и, нажравшись, запирал в морозилке в подвале. Все же он... был отцом. Они ночуют в старой комнате Джексона в доме мистера и миссис Уиттмор. После затянувшегося ужина Айзек краснеет и попеременно бледнеет, когда седая мама Уиттмор, улыбаясь краешками безукоризненно накрашенных губ, желает "своим дорогим мальчикам" доброй ночи и сообщает, что перестелила к их приезду постель, купила новые подушки и большое теплое одеяло. У Айзека ночью всегда мерзнут пятки, высовывающиеся из-под вечно коротких для его ходуль одеял и пледов наружу. Не мог же Джекс ей рассказать? Или мог?.. С подозрением косится, но тот — невозмутимый и чинный — целует маму в бледную щеку, коротко обнимает отца. А потом берет его за руку и ведет за собой вверх по лестнице в спальню. Этот шикарный особняк — достаточно стар. Некоторые ступени скрипят, и Айзеку кажется, он слышит, как в стенах внизу и под полом шебуршатся деловитые мыши. Делает зарубку в памяти — подарить миссис Уиттмор кота. Непременно — белоснежного перса. Надменного, важного, уверенного, что весь мир — для него, а он здесь — главный герой и король. Джексон вырос здесь когда-то точно таким же... Джексон тенью выскальзывает на балкон, когда раздутая ухмыляющаяся глупо луна скатывается за кроны разросшихся кленов и крышу дома напротив. Дома, который Айзеку больше, чем просто знаком. Лейхи, пытаясь закутаться в трикотаж тонкой футболки, из-за ночного ветра надувающуюся на нем пузырем, рассеянно курит, таращась на темные окна давно заброшенного, обветшалого особняка. Когда-то давно так можно было назвать и эту хибару... — Здесь холодно, ледяной весь, — шепчет Уиттмор и заворачивает острые плечи кудрявого дылды в то самое одеяло, укрывающее бережно и голые пятки. Лейхи фыркает, стряхивая пепел наружу, отплевывается от горького дыма, но упорно тянет в легкие новую порцию — до кружащейся головы и пятен перед глазами, до тошноты. Джексон знает, что в сигареты Кудряшка добавляет по чуть-чуть аконита. На крайний случай. Такой, как сейчас. — Давно все прошло. До утра тусоваться здесь будешь? Ну хочешь, сходим туда прямо сейчас? Лейхи зло трясет головой. В звездном свете кудряшки-пружинки — уже не такие задорные и золотые, как в школе — кажутся отлитыми из серебра. Из расплавленных серебряных пуль. Джексон запускает в них руку и массирует осторожно виски, сдвигается на затылок... — Не хочу... — простуженно, хрипло. — Попробуй не вспоминать о плохом. Хорошего тоже было немало. Ты помнишь?.. Айзек улыбается смутно и прикрывает глаза. Помнит ли? А разве получилось бы забыть хоть секунду? Подъем за два часа до начала уроков, чай с молоком в керамической кружке с отколотым кончиком ручки, утренняя влага с туманом — по полу лоджии, холодящая пальцы. Мерзляк, а всегда любил ходить босиком... Роса на перилах и пафосный засранец с кружкой кофе — на балконе в доме напротив. Высокомерный ублюдок, от которого сердце в приступе немом заходилось, и во рту густела слюна... Надменный пижон — на этом самом балконе. — Я тоже пялился, знаешь... Ну, до того, как это все началось, — сообщает пижон — кто еще же, — наклонившись к самому уху. Позвоночник привычно пронзает стрелой. Джекс, как и в тот, первый вечер, — в белоснежной рубашке. Сегодня, правда — только в ней, на голое тело. Но, как и в первый раз — непередаваемо сладкий, карамельный. Съедобный. Айзек тихо рычит. В темноте спящей ночи прожекторами вспыхивает золото глаз. Светит одну, две, четыре минуты... — Десять лет, а ты — все еще фанат апельсиновой жвачки, — ворчит обвиняюще Айзек, отстраняясь немного и опуская ресницы. Джексон довольно смеется и отбирает прогоревший до фильтра окурок. Щелчком отправляет подальше в кусты и пробирается под теплое одеяло. Заворачивается в него вместе с Лейхи и гладкой щекой трется о колючую щеку. — Через месяц после... той вечеринки я купил Стилински билеты на Метс, — после паузы шепчет Айзеку сбивчиво в шею. Торопится. Непривычно смущенный, нахохленный будто. — Это тот, куда он затащил потом альфу? Дерек там распугал половину трибун рычанием и злобным видом, — хмыкает Лейхи, не до конца понимая... — ... это он же тогда начал игру, — заканчивает поспешно Уиттмор. Даже не видя его опущенное лицо Айзек может поклясться, что тот сейчас — краснее тех волчеягод, что растут в заповеднике Хейлов. Чего это он? Хотя... Вечеринка. Бутылочка. Пальцы Джексона — на стекле. Карамель. Апельсины... Ох, блядство. Значит он?.. Быть не может. — Прошло столько лет, а ты так и не понял? — тихий смешок. — Ты не сильно распространялся, — жмет неловко Айзек плечами. Горячая ладонь ведет по спине, совмещая их, соединяя два тела, как два смежных пазла в картинке. — Все же ты — тугодум, — улыбается Джексон и ладонью ведет по щеке. — Опять зарос, весь колючий. — Тебе нравится, когда остаются следы, — напоминает вполголоса Айзек. Джексон не спорит. Зачем? Если так все и есть. Сплетает крепко их пальцы. — Пошли, что ли, в дом. Пока в две сосульки не превратились. Дом — давно спит, лишь местами скрипят половицы, из дальней спальни, что вдоль коридора, раз в две минуты доносится громкий храп. Снаружи вскрикивает и тотчас замолкает заполошная птица. — Как же мне хотелось когда-то разорвать твои охуенные губы когтями, — шепчет Лейхи, самым краешком ногтя по краю ведет, обводит по контуру. Джексон не дышит. — А сейчас?.. — голос сел, или так просто кажется, потому что... Сейчас ему кажется, что мир вокруг взорвется огненным вихрем или застынет в панцире изо льда, если Джексона Уиттмора не будет с ним рядом. Если вдруг кончится все — то, что есть. Хотя... Разве кажется? Он точно знает... И Джексон — этот высокомерный говнюк в отглаженных рубашках и кашемировых пуловерах — не рассмеется, скажи ему Айзек. Поэтому Лейхи давно уже не боится, что будет засмеян. Поэтому отвечает простым: — Сейчас — пиздецки счастливый. Наверное, старею. Ловит короткий выдох и смутную улыбку губами, когда Уиттмор обнимает его и шепчет едва слышно: — Волчонок... * Утром мама Уиттмор будет улыбаться немного смущенно и примерно до полудня прятать глаза. Отец — флегматично уткнется в газету, делая вид, что ничего особенного ночью не слышал — впрочем, может быть, он и не. Попробуй-ка разбери что-то за таким зычным храпом. — Кстати, Лидия с мужем приехали в город. Мартины дают званый ужин. Хотите сходить? Натали уже лет семь, как Стилински, но мама Джексона упрямо зовет ее так. — ... еще Скотт с той милой девочкой и многие из вашего класса. Они не созванивались много лет, да и последние смс-ки Стилински года три как перестали им приходить. Джексон жмет равнодушно плечами, аккуратно разрезая рогалик. Мажет сливочным маслом. Айзек наблюдает за ним из-под ресниц, добавляя в свою чашку кофе и сливки. Они приехали в Бейкон Хиллс спустя десять лет. Здесь давно уже нет никакой чертовщины — все ведьмы, призраки и злобные духи давно забыли дорогу в маленький городок — спасибо друидам. Они приехали сюда на встречу с родней. Они не планировали воссоединение стаи и даже захудалого вечера встречи школьных друзей не было в планах. — Не знаю, мам, — отзывается Джексон без энтузиазма и косится на свой телефон ровно за три с половиной секунды до того, как экран вспыхивает от входящего сообщения. Мобильник Айзека вибрирует — сразу за ним. Конечно же, они не оставят друзей без ответа. Конечно же, они пойдут на прием — в черных смокингах и ослепительных белых рубашках. Как будто на выпускной, куда они когда-то как раз не попали. * — Это не чертово воссоединение, — упрямо кусает губы Уиттмор позже, глуша у дома Стилински свой серебристый Porshe. — Конечно же, нет. Так-то мы никогда не прощались, — соглашается Айзек. Аккуратно обходит машину и берет его руку в свою. Толпа людей — их так много — при их появлении замолкает. Через секунду их обнимают, пожимают руки, целуют и кружат, хлопают по плечам, пихают в руки бокалы. Через секунду вокруг — привычный хаос, улыбки и голоса. Они как будто и не уезжали отсюда куда-то... Это не воссоединение, нет. Потому что они действительно — не прощались.