Новый мир

Самое страшное — это не просто терять близких, но терять их после того, как обрел счастье, которое буквально выстрадал. Потому что твоя душа уже не может переполняться болью, не может даже пустовать. Ты давно был к этому готов, давно жил не здесь и не с ними, они давно были мертвы. Или ты уже давно мертв? Да весь твой мир умер, и умер так недавно, что ты еще помнишь вкус любимого морковного пирога, приготовленного заботливыми золотыми руками, все еще слышишь отголоски детского смеха на краю сознания и все еще не можешь поверить, что он куда-то исчез. Ты устало опускаешься по стене, прижимая колени к груди. Тебе не грозит ничего — из-за стены не выскочит очередной псих, пытающийся сожрать тебя или расчленить, у тебя мягко горит настольная лампа, а на столе стоит открытый ноутбук, из динамиков которого доносятся тихие голоса телеведущих, сообщающих о неожиданном взрыве на пассажирском судне, направляющемся в Индию из Колорадо. Ты слышишь и номер рейса, и пресное: «Выживших, предположительно, нет. Обнаружены почти все тела, ведутся активные поиски», и знакомые, но пустые имена троих погибших, прикрываешь глаза и понимаешь, что это намного страшнее, чем психи-каннибалы. Страшнее сидеть одному и с ужасом понимать, что ты знал — абсолютно точно знал — что так и случится. Ты так и не подтвердил бронирование отеля в Индии, где твоя семья должна была остановиться и ждать твоего прибытия, и не принялся подыскивать дом, хотя уверял Лизу, что нашел уже пару замечательных вариантов. Страшнее понимать, что тебе, честно, стало только легче, потому что счастье твое пропало, когда ты, измученный, окровавленный и грязный, ввалился в квартиру, и над тобой засуетились заботливые люди, потому что ты не знал, что им говорить и как любить их дальше. Ты заставлял себя чувствовать счастье, но не мог искренне его почувствовать — что-то в груди банально сломалось, будто ребро, которому никогда не срастись. И вот ты сидишь один посреди пустой квартиры, зная, что жив лишь потому, что так и задумано — показать тебе смерть близких, а потом убить и тебя. Должно быть, все действительно очень серьезно с этими парнями, потому что дверь в твою квартиру выламывается в ту же секунду, когда кончается выпуск новостей. Ты вздыхаешь и пару раз моргаешь, открывая глаза и глядя на мелькающие перед закрытой дверью силуэты — прямо как тогда. Только сейчас тебе не хочется выбраться и спастись, тебе не страшно — ты молча ждешь, отсчитывая секунды до своей смерти, и встаешь, когда дверь в спальню открывается, и незнакомый мужчина, без пафосных речей и ухмылок, поднимает пистолет и стреляет тебе в грудь. Резкая боль прошивает ребро и отрезвляет, и тебе почему-то кажется, что ты слышишь приглушенный, длинный крик, переходящий в прерывистое шипение, а в следующую секунду в комнате резко темнеет, и мужчину разрывает на части, как и только вошедших в комнату его напарников. Вейлон запрокидывает голову к потолку и протяжно, завывающе стонет, закрывая глаза и снова сползая по стене, потому что понимает, что теперь и ему не суждено умереть. Его подхватывают под ребра и с размаху бьют по лицу, тут же откидывая к противоположной стене и бесцеремонно запуская руку сквозь рвущуюся плоть на груди. Мужчина орет и через пару секунд теряет сознание, не успевая разглядеть плывущий перед глазами черный туман и бледное незнакомое лицо. А когда в следующий раз просыпается, то уже не чувствует боли. Вейлон открывает глаза и смотрит вперед, натыкаясь взглядом на совершенно черную склеру глаз Майлза. — Ты пришел спасти меня, но делаешь только хуже. Рука Апшера тянется к его лбу, и Вейлон коротко хрипит, не различая, что тот шепчет за звуком помех в собственных ушах. «Я пришел, чтобы показать новый мир.»