Новый мир

Вейлон смотрел впереди себя совершенно пустым взглядом. Солнечное сплетение его, казалось, несколько раз скручивалось в комок, а сердце уже давно спустилось в живот и глухо билось там, заглушая все остальные звуки. Почему именно он? Между пальцами мужчины был зажат не раз смятый листок, а рука его слегка дрожала. Все, чем он жил, оказалось ложью — гнусной, ужасной и невозможно горькой. Однако не менее ужасающей была и правда. Почему все это случилось именно с ним? Парк готов был одновременно рвать на себе волосы от гнева и отчаяния и равнодушно пялиться в потолок, внимательно рассматривая так и не убранное крепление для люстры. Должно подойти. Вейлон никогда не понимал самоубийц, всегда считая, что очень далек от таких глупостей. Человек добровольно, пусть и в порыве отчаяния, лишает себя жизни — разве можно знать, что будет там, дальше? Ведь столько хорошего еще может произойти, грусть уйдет, и удача снова обернется к тебе лицом — так как же никто об этом не задумывается? Оказывается, что когда ты решаешься на столь неразумный и нерасчетливый поступок, душа твоя становится настолько пустой, что ты не можешь думать ни о будущем, ни о прошлом, ни даже о своем несчастье. Апатия парализует тебя, и ты будто сам не свой — только тебе плевать на потерю способности управлять собственным телом. «Все просто кончится» думаешь ты, и на душе становится чуть легче — тогда петля, цепляемая к фиксировщику от старой люстры кажется символом спасения, а не элементом декораций к фильмам ужасов. Узел был, конечно, очень кривым — Вейлону несколько раз приходилось его перевязывать. Но Вейлону ли? Его руками работало горе, бесслезное и сухое, острое, как наждачная бумага, и страшно мужчине не было. Он стоял на заляпанном краской табурете и сжимал в руке рисунок, сделанный его младшим сыном. «Собирайся скорее, Хозяин.» «Что ты плетешь?» «Ты опаздываешь.» Парк помнил все как в самый первый день. Морковный пирог и осенние вечера, детскую, в которой и стоял сейчас — все воспоминания будто лежали на ладони, вот только ни злости, ни грусти он не чувствовал. Майлз лишил его памяти на время, оставив еще несколько месяцев жизни, и к нему мужчина не испытывал ненависти — журналист подарил ему лишь жалкую отсрочку смерти — и что с того? Какая разница, когда ему умирать, если смысла в этой жизни больше нет? Воспоминания очистили душу, полностью стерли все чувства — осталась лишь пустота на сердце, с которой Вейлон неторопливо натирал веревку мылом. Он совсем не знал, как это делается, но ведь вряд ли где-то можно найти статью о том, как повеситься. Руки заплетались, будто мужчина волновался, однако он просто ничего не видел перед собой, кроме будто выжженного на веке детского рисунка. Почему на этом рисунке, где сыном Парка была изображена вся семья, у самого Вейлона было такое грустное лицо? Лиза и дети стояли так близко друг к другу, а он, тот, кто не смог ни дать им счастья, ни уберечь их, чуть поодаль, и смотрел на себя настоящего грустными глазами-точками. Программист перекинул петлю на шее и слегка подтянул — работает. «Торопись.» Спустя пару секунд, шагнув вниз, прямо к так и не собранному заново компьютеру, мужчина почувствовал, как сильно ему сдавливает горло, и что голова кружится просто нестерпимо, а через пару секунд потерял сознание, чуть дернув рукой и уронив листок с рисунком сына на пол.Тот ведь еще успеет нарисовать ему много-много других. «Майлз, тебе стоит заглянуть к нему.» *** — О, черт, серьезно? — мужчина слегка вздрогнул и поднял бровь, обойдя Вейлона, еле покачивающегося на веревке. Честно говоря, вести себя спокойно и не выдать дрожь в руках ему удавалось с трудом. Парк повесился, видимо, вспомнив все то, что Майлз так старательно вычищал из его памяти. Вот только… «Рисунок.» На полу и вправду валялся тот самый листок, недавно найденный Волрайдером и неаккуратно посеянный Апшером — должно быть, прямо в этом кабинете. Альп рядом с Майлзом выглядел, насколько можно было углядеть и ментально подслушать его чувства, самодовольно и спокойно — разве не должен был и его хост не волноваться по поводу этой нелепой выходки Вейлона? — Как подросток, честное слово, — журналист ухмыльнулся, не умея сдержать нервную дрожь в руках, — И что, каждый раз это терпеть теперь что ли? Волрайдер с лукавством принимал его игру в спокойствие. Майлз подошел ближе, сглотнув, и подхватил тело Парка под ребра, кивнув альпу. Тот, в свою очередь, быстро освободил побагровевшую шею от веревки. «Проще простого. Переломов нет, лишь повреждения коры больших полушарий от нехватки кислорода и глюкозы. Память?» — Нет, память ему оставь, — Апшер вгляделся в безжизненные глаза программиста и чуть улыбнулся краешком губ, — Хочу, чтобы он навсегда запомнил — я не дам ему умереть.