Мама, это мой жених

Приглашение пришло в воскресенье утром. В окно уже пробивалось капризное, пыльное солнце, скользя по полу мраморными полосами, и Реджина на мгновение подумала, что день обещает быть спокойным. Она пила чёрный кофе — горький, как её привычка закрываться от людей, — и перебирала бумаги, когда оно упало из почтовой стопки точно в её ладонь, как птичья кость. Маленькая карточка цвета зелёного чая, размером с половину воспоминания. Каллиграфия — слишком старательная.

«Зелена и Уилл будут рады видеть Реджину на самом важном дне в их жизни.

Гостиница «Де-Вилл»

Суббота, 16 мая, в 13:30.

Ждём вашего скорого ответа.»

В правом нижнем углу, как насмешка, торчало небрежное: +1. Реджина задержала взгляд на карточке. Мелкая дрожь прошла по пальцам, но она тут же сжала их — точно приказывала себе не чувствовать. Её, конечно, не застали врасплох. Свадьба младшей сестры — событие, от которого невозможно было скрыться. Даже если бы она жила на острове, окружённом чернилами и гордостью. Мама постаралась: весь мир, кажется, уже знал о триумфе Зелены Миллс, даже дальние кузены, живущие на задворках мира. Кора сияла от счастья. Радовалась так, будто свадьба дочери была венцом всей её материнской карьеры. И радость эта была невыносима. Реджина закатила глаза, резко поставила чашку на блюдце — тонкий звон напомнил ей, что всё, что она строила внутри себя, было таким же хрупким. И тогда память щелкнула — четко, холодно, как выстрел. Банкет в честь помолвки — уже тогда началась эта воронка. Ещё в феврале. Кора была в ударе, её голос разносился по дому, как церковный колокол: громко, свято и не оставляя права на возражение. Всё было решено ещё до появления Уилла. Словно он был последним кусочком в идеально собранной мозаике Зелены. Они обсуждали всё: от цвета скатертей до ароматов свечей на выездной церемонии. Реджина чувствовала себя статистом на сцене чужого спектакля. — А ты, Реджина? — вдруг спросила Кора, взглянув на старшую дочь с той самой смесью тревоги и осуждения, что всегда пробирала до дрожи. — Как у тебя дела? Кто-то есть? И Реджина солгала. Невпопад. Неловко. Как подросток, пойманный с сигаретой. — Да. Есть. — Вот и прекрасно, — сказала мать, слаще не бывает. — Тогда приходи с ним. — Конечно. Мы будем вместе, — кивнула Реджина, запечатывая себе приговор. Карточка отправилась на полку. Между детской статуэткой с дефиле в седьмом классе и грамотой за вклад в журналистику. Она смотрела на неё и думала, как странно живут вещи. Как наивна была та девочка в туфлях с блестками. И как цинична — женщина, ставшая лауреатом. Они с Зеленой действительно были разными. И не только внешне: их души, словно две планеты, вращались на орбитах, пересекающихся только в моменты семейных торжеств — и конфликтов. Отец Реджины умер, когда ей было всего семь месяцев. Новый «папа» появился рано — она приняла его без протеста. Потом родилась Зелена. Они ладили... какое-то время. До старших классов, до ревности, до сравнений. Потом — разрыв. Холодный, полный взаимного раздражения. При первой же возможности Реджина уехала. Слишком далеко, чтобы быть рядом. Слишком близко, чтобы перестать чувствовать. Она посмотрела на часы. Такси приедет через полчаса. Хватит времени, чтобы собрать себя в очередную иллюзию. В ванной зеркало встретило её взгляд — знакомый, немного уставший, с той самой искрой, которая могла сводить с ума. Реджина снова отметила: насколько же они разные. Рыжие, волнистые волосы Зелены против гладкого, почти угольно-темного каре. Зелёные глаза сестры — яркие, сумасшедшие, будто всегда смотрели немного мимо. А её — карие, глубокие, цвета пролитого вина, с повадкой видеть больше, чем следует. Кожа. Светлая против оливковой. Смех. Громкий против саркастического. Она выбрала нюдовый макияж — почти невидимый, как маска. А поверх — вишнёвая помада. Смелая. Резкая. Почти вызывающая. Как выстрел в воздух. Напоминание: я здесь. И я красива. Сиреневая ночнушка мягко скользнула по телу, прежде чем исчезнуть в комоде. Её заменила классика: бежевый костюм с юбкой-карандаш, белая рубашка, пиджак, высокий каблук. Несколько верхних пуговиц остались открытыми. Чуть больше воздуха, чуть больше дерзости. Реджина Миллс знала: даже в выходной день она должна быть на высоте. Не потому что хотела — потому что иначе не умела. Она застегнула последнюю серьгу, взяла сумку и направилась к двери. Приглашение так и стояло на полке, блестя зелёным счастьем чужого праздника. Она не повернулась, чтобы взглянуть на него ещё раз. Но оно уже жило внутри неё — точно шрам.

***

Через двадцать минут Реджина уже стояла перед зданием. Старый, величественный фасад из стекла и камня, уходящий в небо, словно амбиция. Её взгляд поднялся вверх, зацепился за строгую вывеску — «Rickmanic Publishing». Название отдавало старой Европой, старомодной силой, и в нём чувствовался вес: этот мир не терпел пустоты и компромиссов. Она слегка улыбнулась краем губ. Всё-таки одно из крупнейших издательств Сан-Франциско. И часть её жизни. И часть того, кем она стала. Раздвижные двери разошлись молча, будто признавая её. А внутри пахло кофе, бумагой и тонким парфюмом дорогих женщин — смесь, которая всегда действовала на неё успокаивающе. — Доброе утро, мадам, — произнёс знакомый голос. Парень с аккуратной укладкой и заученной улыбкой чуть наклонился к ней. Ему было не больше двадцати пяти, и он всё ещё носил слишком узкие брюки и слишком широкие надежды. Его имя было Арен, но Реджина всегда называла его просто — симпатичный мальчик у входа. — Здравствуй, Арен, — сказала она мягко, почти тепло, и прошла мимо, не снижая шага. Тон её был безупречен — ровно на грани дружелюбия и холодной дистанции. Так разговаривают женщины, привыкшие к власти. Лифт принял её без промедлений, обволакивая зеркальными стенами, как театральная сцена, где она снова играла себя: собранную, уверенную, невозможную. Поднимаясь, она позволила себе выдох — ровный, глубокий, почти молитвенный. День только начинался. Седьмой этаж встретил её звуком открывающихся дверей и ожиданием. В конце коридора, за стеклянной перегородкой с матовой гравировкой, стоял он — мистер Голд. Как всегда, в чёрном костюме, с цепочкой от карманных часов, будто вытащенной из другого века. Его взгляд был цепким, умным и почти всегда — оценивающим. Он не улыбался, но она знала: он доволен. Реджина подошла к нему, отстукивая каблуками не просто шаги — ритм, с которым жила её амбиция. Он знал её с юности. Учился с её отцом. Видел, как она росла, превращаясь из девочки с тугим хвостом и книгой под мышкой — в женщину, которой подчинялись редакции. Когда Реджина закончила университет, он не просто предложил ей место. Он создал его. И она взяла это как вызов. С тех пор прошло семь лет, и каждый её шаг в этих стенах был точно рассчитан, без единой ошибки. Она была не просто сотрудником. Она была лицом. Почерком. Гордостью. И, втайне, — единственной женщиной, от чьего взгляда мистер Голд отворачивался на полсекунды дольше, чем следовало бы. — На тебе лица нет, — бросил Голд, мельком оглядев её, и тут же махнул рукой в сторону растерянной блондинки в мятом жакете. Похоже, новенькая — и, судя по её взгляду, последняя, кто в этой редакции ещё боялся Реджину Миллс. Он решительно взял её под руку, точно врывался в её утро, не спрашивая позволения — но и не нуждаясь в нём. — Пришло приглашение, — тихо сказала она, и в голосе зазвучало то, что было скрыто за макияжем и костюмом: усталость, раздражение, укол чего-то похожего на растерянность. Реджина не привыкла делиться. Но Голд… Голд был исключением. За те годы, что она жила вдали от семьи, он стал чем-то больше, чем просто начальник. Мудрый демон в дорогом пиджаке. Мужчина с внутренней властью, которой она не подчинялась — но уважала. Он кивнул. — Поздравляю, — усмехнулся он, отворяя дверь кабинета с театральной вежливостью, впуская её, как актрису на сцену. Реджина прошла внутрь и почти сразу опустилась в белое кожаное кресло — не изящно, а тяжело, как человек, уставший держать фасад. — Это ужасно, — выдохнула она, глядя в потолок. Голд сел напротив, с привычной кошачьей грацией. — Всего пару дней. Ты справишься, — сказал он, но в тоне прозвучала лукавая насмешка. Он знал: Реджина не просто справлялась — она управляла, доминировала, контролировала. Но только не сейчас. — Мне нужен мужчина… — голос у неё дрогнул, и она прикрыла лицо ладонями. — И я даже не знаю, где его искать. Он склонил голову, приподняв одну бровь. — Когда это для тебя было проблемой — найти мужчину? Ах да… Он щёлкнул пальцами, словно вспоминая имя. — Оливер. Кажется. Милый мальчик. Жив? — Голос его был сух, как выдержанное виски. — Ты его бросила. Реджина опустила руки, подбородок улёгся на ладонь. Она не стала спорить. — Я пообещала маме, что познакомлю её со своим женихом. Женихом, — почти с ненавистью повторила она. — Понимаете? — У тебя есть ещё два дня, — пожал плечами Голд. — Всё в твоих руках. Он понял по выражению её лица, что фраза не сработала. Взгляд её был тяжёлым, почти предательски влажным. Он встал, подошёл к столу. — Чаю? — предложил он, уже берясь за заварник. — А виски нет? — буркнула она, скрестив ноги и отвернувшись. — Это тебе издательство, а не бар, — хмыкнул он. Но глаза его уже скользили по стопке бумаг сбоку. Пальцы провели по обложке одного из досье, и он не без интереса задержался на имени: Джефферсон. Писатель. Чудак. Новый. Вечно опаздывает. Но у него был талант — редкий, неотёсанный, как древний камень, которому ещё не нашли оправу. Он писал статьи для раздела культуры и вечно приносил тексты, от которых секретарши краснели, а редакторы сжимали виски. Голд прищурился. Он знал, кому стоит подкинуть задание. — Я знаю, кто может тебе помочь, — сказал он, почти буднично. Реджина приподняла бровь. — Фея Динь-Динь? — уголки её губ изогнулись в неохотной усмешке. — Кое-кто получше, — его глаза сверкнули. Голд всегда любил свои маленькие интриги. — И кто же это? — с подозрением, но всё же с любопытством. Он уселся обратно, сцепив пальцы на коленях. Молчание повисло на секунду, как занавес перед премьерой. — Безумный Шляпник, — произнёс он наконец. Голос его звучал почти благоговейно. — Что? — голос Реджины взвился, как пружина. Смех вырвался резко, наполнил кабинет хрустящим звоном, как упавший бокал. — Вы серьёзно сейчас? Это не шутка? Она откинулась на спинку кресла, скрестив руки на груди и глядя на Голда с выражением женщины, которой только что предложили выйти на подиум в шляпе из брокколи. Он остался невозмутим. — Это его псевдоним, — сказал спокойно, как будто предлагал чашку кофе. — Джефферсон. Работает у нас чуть больше месяца, но уже успел обрести неприличную популярность среди сотрудниц. Умён, хорошо воспитан и, признаться, весьма… обаятелен. Реджина приподняла бровь. — Вы предлагаете мне позвонить этому… человеку и сказать: «Здравствуйте, не хотите ли вы побыть моим женихом на пару дней, чтобы порадовать мою мать и унизить моего бывшего?» — её голос сочился сарказмом, а глаза метали молнии. — Простите, Румпель, но вы с ума сошли. — Это будет выглядеть не так нелепо, как ты думаешь, — сказал он и потянулся к чайнику. — Он не просто писатель. У него… альтернативная занятость. Он сопровождает людей на мероприятия. Часто. И весьма успешно. — Проститутка? — переспросила она с ядом. — Эскорт, — с нажимом произнёс Голд. — Ты же понимаешь разницу. Он магистр сопровождения, если хочешь. Без пошлости. Только роль. Только маска. Реджина вскинула подбородок. — Это абсурд. — Возможно. Но ты ведь сама просила. Мужчину — надёжного, умеющего вести себя на публике, и, желательно, без драм. Вот он. Красив, интеллигентен, умеет держать вилку и молчать, когда нужно. Что ещё нужно для свадьбы твоей сестры? Она отвернулась к окну, но молчала. Мысли начали работать. Свадьба. Зелена в белом. Мать, ломающая руки от волнения. Бывший. Словно намёк на несбывшееся. И она — одна. Либо приехать туда одной. С вялым «нет, мы расстались». С глазами, полными сожалений. Либо — с мужчиной, у которого идеальные манеры, подходящий костюм и актёрская жилка. — Дай мне его номер, — выдохнула она наконец. — Знал, что ты умная женщина, — мягко отозвался Голд, протягивая листок бумаги. На нём был всего один ряд цифр. Но он мог изменить всё. Реджина взяла лист, аккуратно сложила и убрала в карман. И уже выходя из кабинета, бросила через плечо: — Надеюсь, твой Безумный Шляпник не окажется всего лишь мальчиком в цилиндре. Голд усмехнулся: — О, поверь, он куда интереснее сказки.

***

Реджина сидела на диване, поджав под себя ноги, словно стараясь уместить всё своё беспокойство в рамки тела. На коленях — плед, в руке — последнее печенье с крошками корицы, которые прилипали к пальцам, как воспоминания, от которых не отмахнуться. Голд великодушно дал ей отпуск, и теперь она жалела об этом с неожиданной яростью. Отпуск наступил слишком рано, слишком резко, как срыв с высоты — и вместо облегчения пришло ощущение пустоты, в которую она теперь смотрела, не мигая. На экране телевизора мерцал титр очередного фильма: «Флика 3». История про мустанга. Детское кино. Смешно было бы, если бы кто-нибудь увидел её сейчас: холодную, дерзкую женщину в дизайнерском трикотаже, которую прозвали «ледяной принцессой издательства», — и вот она, свернувшаяся калачиком, смотрит кино про лошадей и ест печенье. Но лошади всегда трогали её. Свобода в них была настоящей, дикой, неуправляемой. Она не могла себе отказать в удовольствии тихо поплакать, когда с экрана звучала та самая музыка, и животное наконец срывалось с привязи. Иногда маска натирает. Даже самую крепкую. Завтра вылет. А ответа от Джефферсона всё ещё не было. Нервы натянулись, как струны. Она не находила себе места. Сначала — ожидание, потом — раздражение, потом почти отчаяние. Звонила. Пять, десять, двадцать раз. Гудки сменялись «занято», «абонент недоступен», «ошибка соединения». Тридцать первый звонок. Ответ. Голос — немного искажённый, хрипловатый, с небрежным оттенком, но приятный. И слишком спокойный. Как только он услышал место проведения — фамилия, гостиница, город — ответ был незамедлительным: Нет. Холодный, вежливый отказ. Реджина сжала кулак, пересилила себя, заговорила уверенно, будто продавала проект, от которого зависела её карьера. Где, когда, сколько. Суть, детали, контекст. Он выслушал. Помолчал. И, наконец, сказал, что «может быть», если пришлёт всё на почту. Хотя вряд ли. Это «вряд ли» повисло в воздухе, как яд на языке. Она взяла чашку с лимонадом на журнальный столик — тяжёлую, стеклянную, с лимонными дольками и льдом, уже начавшим таять. Сделала глоток — и тут же поморщилась: Слишком сладко. Слишком резко. Обожгло горло — не от температуры, а от липкой приторности. Она провела языком по губам и подумала: Зря только лимоны испортила. Когда пересыпаешь соль — значит, влюбился. А когда перебарщиваешь с сахаром? Пересытился одиночеством? Она рассмеялась — коротко, беззвучно, почти злобно. Мысль о том, как всё это будет выглядеть, давила: Самолёт. Дом родителей. Вечерний ужин. Зелена — сияющая, счастливая. Мать — оценивающая, обеспокоенная. Бывший. Шепотки: «Разошлись, да? Опять одна?» Всё это будет. Она знала. И знала, что не может отменить. Пожалуй, лучше просто выспаться. Если получится.

***

Реджине даже не нужен был будильник. Внутренние часы работали точнее любого электронного устройства — как будто сама её нервная система была заведена когда-то на девять утра. Сегодня не стало исключением. Как только она открыла глаза, в спальне царил мягкий полумрак. Утро ещё не торопилось войти в комнату, затаилось за шторами. Реджина, не меняя положения, потянулась к тумбочке и вслепую нашарила телефон. Холодный экран приятно обжёг кожу. Она задержала дыхание, как перед прыжком в воду, и, зажмурившись, разблокировала экран. Ничего. Ни одного уведомления. Пустота. — А если я скажу, что его убили? — вслух произнесла она, уставившись в потолок. Тон у неё был нарочито рассудительный, почти деловой. — Нет... — простонала она. — С моими родственниками это не прокатит. Ей нужен был мужчина. Но не просто мужчина, а идеальный образ, способный заставить мать, наконец, отстать. Желательно с крепкой спиной, умными глазами и настолько хорошими манерами, чтобы Кора не нашла к чему придраться хотя бы первые пятнадцать минут. Или хотя бы с улыбкой, за которой можно спрятать правду. Она откинулась на подушки, укрылась с головой и хихикнула, как девочка: — Может, сказать, что он извращенец? Пришла домой, а он — в пеньюаре, в моём лифчике, и на моих каблуках. Грустный, потому что не нашёл подходящих носков, чтобы набить грудь... Её смех захлебнулся. Было бы смешно, если бы не было так печально. Она встала. Пол был холодный. Комната — слишком пустая. Завела музыку — тихо, как фон. Что-то из старого попа. Ник Лаше. Реджина и сама не знала, почему эта песня до сих пор в плейлисте. Но не стала переключать. Она вошла в ванную. Заперла дверь, как будто отгораживалась не от квартиры, а от мира. Открыла воду. Пар начал медленно подниматься, окутывая пространство, как сны, из которых не хочется выходить. Сняла майку, нижнее белье — движения были точными, почти медитативными. Она всегда раздевалась так, как будто кто-то смотрит. Даже если в комнате не было ни души. Зашла под душ. Горячие капли ударили в плечи, по спине, по шее. Вода была слишком горячей, и именно это ей сейчас было нужно. Чтобы смыть. Смыть тревогу. Смыть напряжение. Смыть то, как дрожали пальцы, когда она писала письмо Джефферсону. Смыть бессонную ночь. Она сунула в рот щётку с зубной пастой, намылила волосы, закрыла глаза. Пусть этот день задержится ещё немного за дверью. Мысли текли, как вода — бессвязно, слишком быстро. Кора уже наверняка расставляет карточки с именами, обсуждает с флористом оттенки роз. Возможно, ангел изо льда уже готов. Зелена, конечно, настояла. Эстетика снежной пошлости — как всегда. «Флорист сломала ногу? Нет, слишком драматично. Может, потеряла заказ?» — подумала Реджина с невинным злорадством. «А может, на еду упал дрон». О, эта старая добрая конкуренция. Милая, глянцевая Зелена с накладными ресницами и идеальными локонами — любимая, нарядная, успешная. И она, Реджина, — строгая, собранная, сдержанная. С карьерой, амбициями и чашкой эспрессо вместо утреннего поцелуя. Если она не привезёт мужчину — весы снова опустятся в сторону Зелены. Джекпот, конечно. Подставной жених. Мужчина по вызову. Писатель с параллельной профессией. Реджина до сих пор не верила, что согласилась на это. Но выхода не было. Уж лучше это, чем ехать одной и отвечать на взгляды, полные сочувствия и осуждения. Музыка изменилась. На весь парной воздух ванной вдруг снова запел Ник Лаше — голос будто прорезал тишину. Телефон зазвонил. Реджина отдёрнула руку, выскочила из душа, капли брызнули на кафель, пальцы скользнули по влажному экрану. — Ответить. — Доброе утро, — голос в телефоне прозвучал бодро, с лёгкой насмешкой, и Реджина в ответ лишь что-то промычала — у неё был полный рот зубной пасты. Звуки вышли не столько приветствием, сколько пародией на осмысленную речь. — Вы, наверное, ожидали услышать Джефферсона? — продолжил голос, и у Реджины внутри что-то болезненно осело. «Нет… только не мама. Только не “Реджина, твои выдумки про идеального красавца уже звучат не смешно”.» — Он попал в больницу. Подозрение на перитонит. Он передал мне ваше письмо… Прекрасно, подумала Реджина, выплёвывая пену. Я теперь как передающаяся эстафетная палочка — из рук в руки. Может, в следующий раз меня передадут голубиной почтой? — Меня зовут Робин Локсли. Я готов помочь вам. Не беспокойтесь, я в профессии почти год, — добавил он спокойно, с интонацией человека, который всерьёз считает, что это — весомый аргумент. — Чёрт, — буркнула Реджина, прочищая горло и откидывая волосы назад. — Я довольно привлекательный, если вы об этом, — и в голосе появилась ухмылка. Она бы поставила месячную зарплату, что он именно сейчас склонил голову в сторону и смотрит на телефон, прищурив глаза. — “Привлекательный” — это эвфемизм для “красивого”? Потому что мне нужен кто-то действительно визуально спасительный. От этого зависит психологическая стабильность моей матери, — язвительно парировала она, ставя щётку в стаканчик и направляясь босыми ногами по прохладному полу на кухню. — Вы знаете, никто не жаловался, — небрежно сказал Робин. — Я не хочу показаться излишне разборчивой, — открывая холодильник, Реджина проверяла, есть ли там хоть что-то, кроме усталого сельдерея, — но надеюсь, вы не из этих глянцевых парней с идеально уложенными волосами и маникюром. — Я бывший морской пехотинец. На мгновение в кухне стало тише. — По-видимому, вы прошли медосмотр? — с ноткой скепсиса уточнила она, откусив зелёное яблоко. Оно хрустнуло, сочное и кислое. — Уверяю вас, я вменяем, трезв и готов к социальным испытаниям. — Рост? — Метр восемьдесят три. — Цвет волос? — Светло-каштановые. — Возраст? — Двадцать девять. Реджина на секунду замолчала. — И никаких этих модных, а-ля «мужская небритость»? — спросила осторожно. — У моего отчима пунктик. Щетина раздражает его почти так же, как французская живопись. — Я вас не разочарую, — ответил он, на этот раз тише, но с теплотой. — Не волнуйтесь. Ваш бывший пожалеет, что потерял вас. А ваша семья будет уверена, что мы влюблены. Доверьтесь мне. Увидимся в аэропорту. Её дыхание сбилось, но голос оставался ровным: — Я думала, вы заедете за мной. По пути обсудим детали... — Я немного задержусь, — сказал он мягко, но без вариантов. — Курьер заедет за моим билетом. До встречи. И прежде чем она успела ответить — гудки. Реджина осталась стоять в кухне, с яблоком в одной руке и пледом на плечах, как героиня странной сцены: женщина в ожидании своего фальшивого принца, вооружённая только сарказмом и недопитым кофе.

***

Примерно через полчаса после звонка Реджина услышала, как в коридоре щёлкнул дверной звонок. Она быстро допила остатки холодного кофе — терпкий, почти жестокий на вкус, — и с чашкой в руке поспешила к двери. На пороге стояла девушка лет семнадцати, с огненно-рыжими волосами, растрёпанными в утреннем ветре, веснушками по всему лицу и наивно широкими зелёными глазами. Она застенчиво протянула руку с документом. — Доброе ут... — начала она, но не успела договорить. — Одну минутку, — отрезала Реджина, перехватывая инициативу. Она схватила лежащий на пуфике конверт, холодно, но не грубо вложила его в руку девушки и закрыла дверь прежде, чем та успела хоть как-то отреагировать. Нет времени на разговоры. Сегодня — день спектакля, и актриса не может позволить себе фальстарт. В спальне царил утренний полумрак. На кровати лежал раскрытый чемодан. Реджина склонилась над ним с точностью эксперта по выживанию: проверила каждую деталь, каждую складку. Всё было на месте, кроме одной мелочи. Пистолет. Ну, мало ли… — подумала она. — Вдруг Робин окажется не таким шикарным, как его голос. Паранойя — это не слабость, это привычка. Она посмотрела на себя в зеркало — и на мгновение остановилась. Не для того, чтобы проверить макияж. А чтобы признать: она великолепна. И знает об этом. Глубокий винный цвет водолазки облегал её фигуру, подчеркивая тонкую талию. Белая сорочка поверх — небрежно, будто бы случайно сползшая с плеч, — придавала образу ту самую кинематографичную небрежность, которую на самом деле добиваются часами. Брюки с высокой талией подчёркивали бедра и создавали эффект вытянутого силуэта, а пояс с пряжкой завершал композицию, как последняя строка идеального письма. На плече — сумка в форме сердца, алого, как провокация. Два тонких золотых ожерелья: одно с подвеской-полумесяцем, другое — почти невидимое, блестело в ложбинке ключиц. Волосы гладко уложены, губы покрыты глубоким бордо, взгляд — прямой, острый. Насмешка на губах. Гордость в глазах. Ирония в каждом движении. «Всего пару дней. Ты справишься. Робин идеален», — подумала она, и это было уже не самовнушение, а стратегическое высказывание. Боевой настрой, сформулированный в форме мантры. Она щёлкнула замком чемодана и поставила его у двери. Пора.

***

— Первый раз летите? — раздалось сбоку. Реджина от неожиданности чуть не уронила телефон, которым рассеянно постукивала по подлокотнику. Голос был тонкий, слегка хрипловатый — и явно не принадлежал взрослому мужчине, каким она ожидала услышать Робина. Она повернула голову — и замерла. Рядом сидел мальчишка. Лет тринадцати. Рыжий. Веснушки. Большие, внимательные глаза. Вид, как у старика в теле подростка, пережившего уже десять жизней и одну революцию. — Нет, — отозвалась она, собираясь с самообладанием. Голос получился ровным. Почти. Она не позволяла себе показывать уязвимость. Даже перед детьми. — Не волнуйтесь, — сказал он, доверительно склоняясь к ней ближе. — Хотите шоколадный пальчик? Он протянул зелёную обёртку. Реджина узнала марку — дёшево, приторно, с искусственным вкусом счастья. И всё же на секунду почувствовала укол умиления. — Я слежу за фигурой, — солгала она без стеснения, как будто держала пост, а не маскировала дрожь. Мальчик кивнул с мудростью, которой ей сейчас не хватало. Она отвернулась, вытащила телефон. Разблокировала экран. Любая вкладка — только бы отвлечься. Первая открывшаяся книга: «Дьявол носит Prada». Реджина замерла. Уголок губ дёрнулся. — Серьёзно? — прошептала она себе. — Это уже даже не ирония, это — карма. Но выбора не было. Она углубилась в текст, как в убежище. Слова плыли, буквы сливались в нечто безвкусное и мягкое. Четвёртая строка. Пятая. Та же. Седьмой раз. Один и тот же абзац. Без продвижения. Её тело сидело в кресле. А разум — был где-то впереди, в зале ожидания аэропорта, на линии встречи, среди чемоданов, чужих голосов и шагов. Где-то там — Робин. С его светло-каштановыми волосами, морским прошлым и голосом, который всё ещё звучал в её голове. Он красивый. Или она только хочет в это верить? Она не знала. И это — пугало сильнее, чем турбулентность. — Реджина? — голос прозвучал над ухом неожиданно. Чуть хрипловатый, с примесью дружелюбия, но под этой маской угадывался контроль. Мужской, уверенный, чуть ленивый. Она резко подняла глаза, напрягаясь — и тут же замерла. Перед ней стоял он. Робин Локсли. И, к её раздражению… он выглядел превосходно. Голубые глаза, пронзительные, но не холодные. Улыбка — медленная, живая, не наигранная. От него пахло приятно — не сахарной ванилью и не избитой мужской "брутальностью". А чем-то средним: немного древесного, немного кожи, немного терпкого цитруса. Как запах дорогого бардака с историей. Не её тип. Совершенно. Но и не тот, от кого хочется спрыгнуть с самолёта. Он был… опасно привлекателен. Почти. — Щетина? — сдвинув брови, Реджина поднялась с кресла и прикусила губу. — Ты не побрился. — Вы же не вышвырнете меня за это, мисс Миллс? — его улыбка была искренней, лукавой. Мужчина, который знал, как он выглядит, и не торопился этим пользоваться. — Ох, если бы у меня был выбор, — процедила она сквозь зубы и откинулась обратно. — Мне нужно выпить. — Я бы не стал, — отозвался он, опускаясь в кресло рядом. Она сделала то же самое — демонстративно медленно, будто уступая место не собеседнику, а идее его существования. — Почему это? — её голос стал тише, саркастичнее. Она не видела его лицо, и это давало ей странное ощущение власти. — Нам сегодня понадобится твой ум. Уверен, ты уже придумала, как мы познакомились. Как влюбились. Как я сделал тебе предложение в Париже под аккомпанемент уличного скрипача? — Пока что я придумала только одну приличную отмазку, почему приехала одна. И, поверь, времени сочинять роман с тобой у меня не было, — Реджина вздохнула, закатив глаза. — М-да… всё это начинает напоминать плохо поставленную пьесу с третьего курса театрального колледжа. — Первоклассный театральный фарс, — подытожил Робин, чуть наклонившись к ней. Его голос стал ниже. — Но ты ещё можешь сдать билет, пока не поздно. Не идти на сцену. Она даже не посмотрела на него. — И получить укоризненный взгляд матери? Для Коры Миллс даже смерть не является уважительной причиной, если одна из её дочерей выходит замуж. Всё должно быть идеальным — от пузырьков в шампанском до собора с хором, наряженным в костюмы архангелов. И все, конечно, поют в тональности G. Робин тихо хмыкнул. — Звучит... волшебно. Но явно не для тебя. Ладно. Где мы с тобой встретились? — На вечеринке, — буркнула она. — Как… банально, — ухмыльнулся он. — А кто из нас первый заметил другого? Реджина медленно повернулась к нему, в глазах загорелся знакомый огонь: — Я. Конечно же, я. — Ужас. — Ну извините, — протянула Реджина, театрально закатив глаза, откидываясь в кресле с видом актрисы, которую забыли поблагодарить за блестящую импровизацию. — В идеале, я бы придумала историю, как я выпала за борт во время шторма, и ты, весь в мокрых рубашках и благородстве, вынырнул из волн, спас меня и сделал дыхание рот в рот... — Она повернулась к нему, прищурившись, — и именно в этот момент между нами проскользнула искра. — Но увы, у меня не было времени. Уж прости, герой. Робин тихо усмехнулся, его глаза изучающе пробежались по её лицу, как будто он искал что-то за шуткой. Он явно получал удовольствие от этой игры. А Реджине вдруг стало немного легче. — Чья была вечеринка? — спросил он, склонив голову. Реджина заколебалась, а потом пожала плечами, всё ещё немного смеясь: — У Ребекки. С работы. Хотя назвать это вечеринкой — слишком щедро. Люди в основном смотрели на часы и мысленно звали своих богов, чтобы всё это наконец закончилось. — Всё настолько скучно? — Не только. Мы все умирали с голоду, — бросила она с нажимом. Теперь он уже смеялся в голос — низко, глухо, красиво. И, к удивлению Реджины, это вовсе не раздражало. Она даже уловила, как уголки её губ сами собой приподнялись. Смех у него хороший. Тот самый редкий — не громкий, не наигранный, — а такой, после которого хочется налить вина и говорить всю ночь. Унылый тип с отсутствием чувства юмора был бы для неё хуже пытки. А Локсли… пока справлялся. — Кстати, если вдруг спросят, — продолжила она, смягчая голос, — мы живём вместе. И у нас вчера был романтический ужин с морепродуктами... Она на секунду замолчала и виновато отвела взгляд: — …и ты отравился устрицами. Он приподнял бровь, заметно удивившись. Она это заметила. — Это был план Б. Вдруг ты оказался бы отмороженным, и мне пришлось бы отправить тебя обратно первым же рейсом. Пищевое отравление — всегда эффектный способ выйти из игры. Реджина снова отвернулась к иллюминатору. Её голос стал мягче, но не менее язвительный. Робин фыркнул: — Какое облегчение. Я прошёл отбор. Честно говоря, перспектива провести выходные в туалете под предлогом устриц не особенно вдохновляла. — Поверь, тебе очень повезло, — протянула она, наконец улыбаясь, но без зубов — так, краем губ. — Был вариант с падением с лестницы. Но он требовал реквизита. Она взмахнула рукой, останавливая стюардессу. — Шампанское, пожалуйста, — сказала она с той самой ледяной, безупречной вежливостью, от которой та сразу кивнула, будто по команде. — Рано радуешься, Локсли. Всё веселье только начинается, — добавила Реджина, поворачиваясь к нему. Глаза её чуть блестели. Не от радости. От нужды держаться. После этого их разговор сошёл на нет. Реджина замолчала, уставилась в иллюминатор и будто перестала видеть облака — они просто плыли мимо, серые, расплывчатые, как воспоминания, от которых нет спасения. Она представляла, как всё будет: первый шаг по трапу, взгляд матери, поцелуй в щёку от Зелены, улыбка Уилла, и шепот за спиной — "Она всё-таки приехала." Внутри что-то неприятно заныло. Не от страха. От того, что за всем этим стояло — старая история, о которой она не хотела вспоминать. Октябрь. Грэм Хантер. И обручальное кольцо, которое так и не оказалось на её пальце. С Грэмом они были вместе почти год. Всё начиналось, как в глянцевой статье о “счастье в деталях”: цветы без повода, украшения, прогулки на катерах, мягкие одеяла на берегу и вино в бутылках, которые он открывал зубами — как мальчик, как влюблённый, как кто-то, кому она поверила. Но потом пришла обыденность. Серая, липкая, требовательная. Он хотел уют, детей, тосты по утрам. А она — оставаться собой. Свободной, чуть колкой, независимой. Вместо разговора — он выбрал жест. Сделал ей предложение. Кольцо было красивым. Она сказала да, не потому что хотела замуж, а потому что не хотела признавать: всё рушится. Настал день свадьбы. Утро было тревожно-спокойным. Она стояла у церкви в платье цвета ванильного шёлка, с букетом из лилий и тюльпанов. Губы накрашены, взгляд решительный. Она была пугающе красива. Настолько, что сама себе не верила. Пятнадцать минут. Полчаса. Час. Тишина. Никаких звонков. Никаких объяснений. И вот, наконец, у церкви притормозил лимузин. Из него вышел Грэм. Пьяный. С мятой рубашкой, невнятным взглядом и фразой, которую она уже не помнила — но помнила интонацию: неловкую, виноватую, глупую. Она не кричала. Она не рыдала. Она просто сказала всё. Каждое слово, копившееся в груди — точно осколки, летели в его сторону. Он молчал. Потом пошатнулся. А когда пришёл в себя — её уже не было. Она уехала. Собрала чемодан и исчезла, не оставив записки. Только брошенное на стол кольцо — и тишину, которую он вряд ли когда-нибудь смог заполнить. С тех пор прошло несколько месяцев. Но этот октябрь по-прежнему жил внутри неё. — Знаешь, чего я не понимаю? — голос вывел её из задумчивости, как мягкий толчок в плечо. Реджина не обернулась. Смотрела в окно. Облака, словно рваные куски ваты, медленно ползли по небу. — И чего же? — отозвалась она, не поворачивая головы. — Почему такая женщина, как ты — одна? — в его голосе не было лести. Лишь искреннее, почти детское непонимание. Она почувствовала, как он наклонился ближе. Его голос стал чуть ниже, чуть тише. — Красивая. Умная. Живая. Это же очевидно. Она тихо выдохнула, и только тогда ответила: — Характер. Слово прозвучало коротко. Почти жестоко. Как приговор. — Мне кажется, тебе стоит только пальцами щёлкнуть — и все мужчины будут твоими, — он сказал это без иронии, без давления. Просто как факт. Как будто видел её — всю. — Не мужчины, — усмехнулась она, криво, горько. — А сплошные кабели, альфонсы… — И мамины сыночки, — подхватил он. Их взгляды почти пересеклись. В его глазах мелькнуло понимание. Очень личное. — Что ты рассказала своей семье обо мне? — спросил он спустя паузу. Она почувствовала, как в его голосе появилось легкое напряжение. — Ммм… — она чуть потянулась, как будто слова нужно было вытянуть из себя. — Вообще-то, я ничего о тебе не рассказала. Почти. — Чтобы не сглазить? — усмехнулся он, и она едва заметно кивнула. — Можно и так сказать. — Почему ты так поздно спохватилась? — голос стал мягче, почти осторожный. — В смысле — с поисками мужчины? — уточнила она, не отводя взгляда от окна. Услышав его одобрительный хмык, она продолжила: — Сначала не было времени. Потом… были отношения. И я была спокойна. Думала, что всё идёт по плану. — А потом? — спросил он просто. Без нажима. Она на секунду задумалась, а потом качнула головой: — Тебе это не понадобится. Мы здесь для спектакля, не для исповеди. — А теперь давай-ка лучше ты. Я должна хоть немного знать, чем живёт мой суженый-ряженый, прежде чем ты появишься на глазах моей семьи, — её голос стал чуть теплее. Он усмехнулся. Слегка. — Подрабатываю в издательстве. Умею водить машину. Аллергия на стиральный порошок, но на жизнь нет. По пятницам — в лес с сыном. Отлично готовлю. Особенно пасту с белыми грибами. Она резко повернулась. — Подожди. У тебя есть сын? Тон стал острым, лицо сменилось мгновенно — с холодного на настороженное. Почти беспокойное. — Да. Роланд. Ему три, — ответил он спокойно. Глаза его не метались. Ни капли драматизма. Только факт. — С кем он остался? И теперь в её голосе не было ни колкости, ни позы. Только искреннее волнение. Впервые за всё время он увидел, как в её броне что-то треснуло — крошечная щель, из которой вырвался живой, человеческий огонёк. — Я отправил его к маме, — спокойно ответил Робин, глядя вперёд. — Надеюсь, ты не собираешься втянуть его в наш спектакль? Реджина как будто не услышала вопрос. Или сделала вид, что не услышала. — Он живёт с тобой? Теперь в её голосе звучал странный оттенок — не осуждение, не сочувствие, даже не любопытство. А что-то ближе к уважению. Или удивлению. — Да, — коротко кивнул Робин. — Мэрион, его мать, налаживает свою личную жизнь. А сын, как ты понимаешь, не вписывается в её новую эстетику. Он мог бы сказать это с горечью. Но не сказал. Сказал с принятием. С теплом. И с лёгкой усталостью человека, который уже не обижается, но всё помнит. Реджина молчала дольше, чем следовало бы. Он заметил, как она чуть подалась вперёд. В её глазах мелькнул огонёк. Интерес. Настоящий, негероический. Такой, который сложно сыграть. — Ты часто оставляешь его? — спросила она, внимательно. — Нет. Почти никогда. Я, конечно, сопровождаю одиноких дам на светские вечера, — с лёгкой усмешкой произнёс он. Но слово «одиноких» прозвучало чересчур звонко. Реджина заметно напряглась, губы её чуть дрогнули, и она стиснула зубы, будто внутри что-то царапнуло. — На такой долгий срок я не уезжал раньше, — добавил Робин, уже тише. — Почему согласился тогда? Он задержал взгляд на ней, чуть наклонился вперёд. Её лицо было наполовину в тени, губы блестели от остатков бальзама, глаза — внимательные, как у журналистки, как у женщины, которая привыкла брать под контроль даже свою боль. — Что-то было в твоём письме, — сказал он. — Ты, конечно, завуалировала всё с невероятным талантом. Я почти отказался после первых строчек. — И? — приподняла бровь Реджина. — Но ближе к концу… я разглядел отчаяние. — Да неужели? — её голос стал холоднее, почти надменный. Защита в три слоя — сарказм, скука и изящество. Он не стал отвечать. Просто вытащил из кармана мармелад и, чуть повернувшись к ней, протянул: — Мармеладку? Она вздохнула, как будто хотела сказать «не детский сад», но всё же взяла. И — сразу две. Мягкие, сладкие, с сахарной крошкой. Кинематографично и немного вызывающе она положила их в рот. Не спеша, но естественно. Робин на секунду замер. Его взгляд скользнул по её губам, чуть блестящим, пухлым — и на мгновение завис. Он не заметил, как вдыхает чуть глубже. Она тоже почувствовала это. Но не подала виду. Только чуть прикусила нижнюю губу. Невинно. Почти случайно. — Теперь твоя очередь, — сказал Робин, подбросив в рот мармеладку и откинувшись на спинку кресла. Он был готов выслушать привычное: «великолепная карьера, утренняя йога, бесконечные кавалеры и обожание со стороны общества». Но услышанное оказалось… совсем другим. — Работаю в издательстве, — начала Реджина, глядя в иллюминатор. — Аллергия на кошек. Замужем не была. Готовлю неплохо, но блинчики у меня выходят как куски мокрого картона. Три месяца назад упала с велосипеда и сломала ногу. Он повернул голову, прищурился, потом усмехнулся: — Признаться, я шокирован. Думал, такие женщины, как ты, вообще не вылезают из ресторанов и фитнес-клубов. — По выходным катаюсь по набережной, — с деланной усталостью закатила глаза Реджина. — Иногда даже без макияжа. Представляешь, какой ужас. — Почему сломала ногу? — Какая-то женщина не удержала свою собаку на поводке. Та рванула за моим велосипедом. Я испугалась, потеряла управление и полетела. Прямо в куст роз. Он нахмурился, чуть наклонился: — А собака? — Подошёл. Лёг рядом. Смотрел на меня огромными глазами, как будто это я его напугала. Робин рассмеялся, искренне, хрипловато. — Надеюсь, ты его потом не убила? — Вообще-то я люблю животных, — с достоинством ответила она, — но моя аллергия не разделяет этих чувств. Почти 60%, что милое и пушистое, вызывает слёзы и спазмы. — Обидно, — кивнул он. И вдруг, как бы между делом, протянул ей мармеладку — маленькую, жёлтую, как кусочек солнца. — Мармеладку? Реджина взяла. Пальцы на мгновение коснулись его. Молнии не было, но был короткий, почти ощутимый импульс — мягкий, цепляющий, живой. — Спасибо, — сказала она чуть тише. Слишком тёпло для обычной благодарности. И слишком невозмутимо, чтобы выдать, как ей вдруг захотелось, чтобы этот разговор не кончался.

***

— Волнуешься? — голос Робина разрезал тишину, как нож через мармелад. Реджина не сразу ответила. Смотрела перед собой, будто в воздухе перед ней вырисовывалась будущая сцена — лица, взгляды, голоса. — Нет, — отмахнулась наконец. Слишком быстро, чтобы поверить. — Планируешь, как сбежать? — усмехнулся он. — Нет, — повторила она, уже медленнее. — Просто стараюсь не думать, как я это всё выдержу. Как не превратиться в ледяную статую на фоне цветущей арки и переигранного счастья. Он на секунду замолчал. Потом спросил: — Какие у тебя отношения с семьёй? Это удивило. Она ожидала, что он будет лишь фоном — красивым, обходительным, отстранённым. Временной иллюзией. Но он, кажется, вслушивался. Не играл, а спрашивал. — Мы… пытаемся выглядеть идеально, — тихо сказала Реджина. — И у нас даже получается. Но всё это — маска. Я всегда была чужой. Белой вороной. Не знаю, видно ли это со стороны, но внутри… внутри я это чувствую каждую секунду. — Ты говорила об этом с мамой? — голос у него был ровный, но взгляд — внимательный. Слишком живой, чтобы быть частью спектакля. Она повернулась к нему. В её глазах было что-то настороженное. Она словно пыталась считать его намерения. Интересуется? Или это — часть образа «заботливого спутника»? — Зелена — моя сводная сестра, — сказала она, глядя в окно, не мигая. — Мой отец умер, когда я была младенцем. Я почти его не помню. Грег… отчим… он старался. Он действительно делал всё, чтобы я не чувствовала себя лишней. Но с годами… внутри меня начал расти камень. Я чувствовала его вес, но никто, кроме меня, его не видел. — А они? — мягко спросил он. — Любят вас одинаково? — Наверное. — Её губы дёрнулись. — Но я вижу эту пропасть. И ничего не могу с ней сделать. — Поэтому ты уехала? — Поэтому я уехала, — кивнула она, почти шёпотом. Пауза. А потом, с усмешкой: — Ну вот. Теперь ты знаешь обо мне больше, чем все мои кавалеры вместе взятые. Он будто хотел что-то сказать. Она почувствовала это — по лёгкому движению плеча, по вдоху. Но не дала ему шанса. Повернулась к окну. И именно в этот момент такси замедлилось и остановилось. Реджина взглянула в окно с его стороны — взгляд её задержался. В глазах вспыхнуло что-то неуловимое: ностальгия, тревога… или просто то желание, которое возникает перед входом в дом, откуда однажды сбежал. Они вышли. Воздух был напоён свежестью, в нём чувствовалась весна и напряжение, как перед бурей. Водитель вытащил чемоданы. Робин, без слов, взял её — тяжёлый, кожаный, идеально упакованный. Он держал его так, будто знал — чужой багаж весит не меньше внутреннего. У входа в дом Реджина выдохнула, медленно, будто спуская лишнее давление. Нажала на звонок. Тишина. Они стояли. Около пяти минут. Дверь не открывали. Ни звука. Ни движения. Реджина опустила руку и произнесла: — Прекрасное начало, — и в голосе её скользнула усталость. — Кажется, у нас будет ещё пара минут на репетицию. — Ты предупреждала, что приедешь? — зевнул Робин, не слишком извиняясь за свою естественность. — Да, — Реджина медленно закатила глаза, — но, похоже, про меня решили забыть. Классика жанра. — И что теперь? — Ждать, — она села на ступеньки крыльца, элегантно, как будто на шелковый пуфик, подперев подбородок рукой. Ноги вытянуты, пальцы в туфлях-лодочках слегка шевелятся — будто ей и правда комфортно, будто всё под контролем. Робин присел рядом, чуть коснувшись плечом её пальто. Из внутреннего кармана он достал очередную упаковку сладостей. Что-то шуршащее, маленькое, явно шоколадное. — Смотрю, у тебя слабость к сахару, — заметила она, не удержавшись от улыбки. Он посмотрел на неё искоса, с тёплым прищуром: — Злая королева тает? Реджина усмехнулась. Почти позволила себе мягкость. — Осторожно, Локсли. Моя улыбка временная. За неё потом будет отдельный счёт. — Между нами говоря… — он склонился ближе, — …твоя улыбка мне нравится куда больше, чем твой сарказм. — Потерпи. Я ещё наверстаю, — сказала она с полуулыбкой и ткнула пальцем в маленькую шоколадную копию твикс. — Можно? — Ха, и кто из нас сладкоежка теперь? — он протянул конфету, и их пальцы вновь на мгновение встретились. Тепло. Почти намеренно. — Моя мама говорит, что в первую брачную ночь я намажу своего мужа нутеллой… — протянула Реджина в задумчивом тоне, будто делилась рецептом, а не семейной легендой. — Ммм… — Локсли усмехнулся. И явно что-то себе представил. — …и съем его, — пожала плечами она, будто речь шла о безобидной закуске. — Опасная ты женщина, — сказал Робин, вытаскивая ещё одну конфету и молча протягивая. Она не ответила. Просто приняла. Молча. А потом резко встала. Реджина шагнула на газон — шпильки уходили в мягкую землю, оставляя точные вмятины, как следы в полумраке сна. Но ей было всё равно. Она шла вперёд уверенно, чётко, будто газон был красной дорожкой. Робин встал и пошёл за ней. Её походка, напряжённая и выверенная, держала его внимание, как магнит. Когда она остановилась, он не успел спросить, зачем — она уже обернулась. На лице — усмешка. В глазах — вызов. — Добро пожаловать в Сторибрук, — сказала она и с лёгкой небрежностью бросила ему красное яблоко. Он поймал. И на мгновение почувствовал, что ему ужасно нравится играть в её правила.