Мама, это мой жених

Следующие полчаса прошли в тонкой, почти интимной настройке их вымышленной истории, в которой каждый жест, каждая реплика могла однажды оказаться под прицелом чужих глаз. Реджина говорила — чётко, быстро, немного раздражённо, как будто боялась, что, если замолчит хоть на мгновение, эта глупая авантюра рассыплется в прах. Она не умела в полутени. Или всё, или ничего. Робин слушал. Не перебивал, не отпускал дурацких шуток — только изредка кивал, иногда поднимал брови, и время от времени что-то уточнял, но почти не вмешивался. Этот мужчина удивительно хорошо вписывался в любую роль: уверенный, чуть ироничный, но с той внутренней собранностью, которая у таких, как она, вызывала раздражающее уважение. И, к её досаде, лёгкое влечение. Они сидели на деревянной скамейке под старой яблоней — той самой, что, казалось, помнила все худшие летние ужины её детства. Сухие листья шуршали под подошвами, а тонкие ветви отбрасывали пятнистые тени на его открытую ладонь, лежащую на спинке. Реджина старалась не замечать, как ей хочется положить туда свою. — Я, прости, участвовал в покупке подарка? — лениво протянул он, вытянув ноги и бросив взгляд в сторону дома. — Просто хочу знать, за что меня будут благодарить с расплывчатой улыбкой и шампанским в руке. Реджина закатила глаза, но голос её остался спокойным, почти лениво-насмешливым: — Что-то практичное и со вкусом. По крайней мере, это была моя цель. Серебряная шкатулка, семнадцатый век. Абсолютно бесполезна, но чертовски красивая. Впиши своё имя в карточку — и, пожалуйста, не моргай слишком часто, когда будут говорить, что это «так трогательно». Он наклонил голову, усмехнулся и взглянул на неё с лёгкой, притворной обидой, которую, впрочем, ему удавалось носить на удивление органично. — Дорогая, ты не могла сначала... хотя бы намекнуть, что ты берёшь на себя художественную часть нашего тандема? — О, ты прав. Мы уже играем, — губы Реджины скривились в лёгкой ухмылке, и она откинулась назад, вытягивая из себя остатки напряжения. — Первый акт, сцена вторая: «Ложь под яблоней». — Театральная репетиция, — мягко подхватил он, склонив голову набок. — Как и все великие актёры, я предпочитаю вживаться в образ с первого дубля. Без суфлёров. — Завидую твоему оптимизму, — выдохнула она, скользнув по нему изучающим, почти колючим взглядом. И не потому, что он ей не нравился. Напротив. Он нравился ей слишком быстро. А Реджина Миллс была женщиной, которая знала цену внезапной симпатии: всегда расплачиваешься не сразу — но с процентами. Он ничего не ответил, просто посмотрел на неё с таким терпеливым вниманием, как будто видел насквозь и всё же не торопился разбирать по частям. Этот взгляд был почти опасным. Потому что в нём не было желания обладать. Только... интерес. Настоящий. — По моему скромному опыту, — протянул Робин, лениво размяв шею, — свадьбы — это самое изысканное орудие пытки, придуманное цивилизованным человечеством. Они создаются не для того, чтобы объединять, а чтобы проверять: нервы, границы, терпение. А иногда — и браки. — О, только не напоминай, — с заметной досадой отмахнулась Реджина, — Я едва пережила предыдущую свадьбу матери. Ещё одна — и я начну крушить торт до начала церемонии. Её голос звучал резко, но с той бархатной грубостью, что невольно приковывает внимание. И Робин, без тени иронии, смотрел на неё — изучал, будто между строк. — Может, поужинаем? — предложил он небрежно, словно бросая кость своему голодному телу. — Я, если что, сегодня питался исключительно мармеладом. Она усмехнулась — почти беззвучно, но с тем изгибом губ, который говорил больше слов. — В целом, неплохо. Добавит убедительности нашему роману… — она склонила голову в сторону, оценивая. — Но куда, скажи на милость, девать этот проклятый багаж? — Если мы не решим этот вопрос в ближайшие пятнадцать минут, я начну жевать ручку чемодана, — угрюмо пообещал Локсли. Реджина задумалась. Ветер шевелил края её пиджака, и солнечные блики играли в волосах. Она сидела, как генерал на местности перед боем — глаза прищурены, губы напряжены, мысль уже запущена. — Идём за мной, — бросила она через плечо и, не дожидаясь согласия, направилась в сторону старого сарая. В саду пахло яблоками, влажной землёй и сухими листьями. Подойдя к дереву, она замедлила шаг и кивнула в сторону верхушки. — Видишь? Домик. Когда-то он был моей крепостью. Сейчас — скорее реликвия. Но, думаю, для пары чемоданов — подойдёт. Робин прищурился, сомневаясь. — Мы потом точно сможем их достать? Без лестницы и магии? — Ты хочешь есть — или философствовать? Она не ждала ответа. Взяла один чемодан, приоткрыла маленькую дверцу в домик и с поразительной ловкостью втиснула его внутрь, будто делала это не впервые. Робин, прикусив внутреннюю усмешку, подхватил второй и последовал примеру. Через несколько минут они покинули сад. Шли в тишине, но не в глупой, натянутой, а в той, что возникает между людьми, которым комфортно рядом. Улицы были узкие, вымощенные булыжником, а вечернее солнце окрасило дома в карамельные оттенки. Местные прохожие кивали Реджине с тёплой любезностью, на что она отвечала коротким, сухим движением головы. Робин отметил это: её небрежность, холодную отстранённость, которая, впрочем, ничуть не казалась невежливой. Просто Миллс не играла в дружелюбие. Не разменивалась на ненужные улыбки. Она была из тех женщин, чьё одобрение нужно заслужить. И это, чёрт побери, было… невероятно притягательно. Он шёл рядом и молчал, но в голове уже давно не было тишины. Наконец, за поворотом показалась вывеска, столь знакомая, что на мгновение внутри Реджины сжалось нечто болезненное — воспоминание, терпкое, как перезревшее вино. «У бабушки». Табличка всё так же скрипела на ветру, выцветшие буквы будто подмигивали — слегка насмешливо, слегка по-родственному. — Ничего не изменилось, — пробормотала она больше себе, чем спутнику, и на губах проступила еле заметная, ироничная улыбка. — Даже штукатурка на месте. Лукас и ремонт — несовместимые понятия. Кафе было маленьким, с душой старого фотоальбома: стены в облупившейся краске, вытертый до блеска деревянный пол, меню, написанное от руки на пожелтевшем картоне, и запах — смесь ванили, кофейной гущи и чуть подгоревших пирогов. Честно, здесь время остановилось где-то в 1987-м, и, возможно, это было единственное заведение, где Реджина чувствовала себя… не чужой. Они выбрали столик у окна — скромный, потертый, но с мягким светом, падающим через кружевную занавеску. Реджина села первой, демонстративно скрестив ноги и огляделась, будто ищет, чему ещё можно удивиться. Или — кого. Тишину нарушил голос, раздавшийся слишком резко и слишком близко: — Реджина! Девушка вздрогнула и повернулась. Перед ней стояла Руби — чересчур яркая для такого уставшего интерьера. В коротких шортах, майке с открытой спиной и густо подведёнными глазами она казалась случайной вспышкой из другого мира. Мирка с клубами, коктейлями и телефонными историями. Ей едва исполнилось девятнадцать, но на ней уже была маска женщины, которая привыкла к вниманию и умело его использует. — Ну привет, Руби, — Реджина произнесла сухо, без особой радости. В этот момент её взгляд скользнул вбок. Робин, слегка наклонившись, с профессиональным интересом — слишком затяжным — окинул взглядом длинные ноги официантки. Он ничего не сказал, но этого было достаточно. У Миллс напряглась челюсть. Она не выдала себя — лишь опустила ресницы и тихо, очень тихо, выдохнула через нос. На лице осталась безупречная вежливость, как будто вырезанная из мрамора. — Робин Локсли, — мягко сказал он, склоняя голову в легком кивке, в котором угадывалась ироничная благодарность за шоу. Улыбка — одна из тех, что разоружают — легкая, теплая, но с огнём за зрачками. — Мой жених, — отчеканила Реджина, не поворачивая головы. Голос — спокойный, но острый, как бритва в бархатной обёртке. Она произнесла это именно так, чтобы поставить точку. Нет, восклицательный знак. Большой. Руби выдавила скомканную улыбку — на мгновение из самоуверенной девушки вынырнула растерянная девочка — и поспешно достала блокнот. — Принесу вам меню… — пробормотала она и почти испарилась. Реджина не двинулась. Она сидела идеально выпрямившись, как будто спинка стула не имеет права касаться её плеч. Глаза — карие, внимательные, с тенью раздражения, спрятанной за профессиональной сдержанностью — скользнули к Робину. — И что ты там рассматривал, мистер Локсли? Цвет лака на ногтях или длину каблука? Он рассмеялся — открыто, чисто, так, как смеются мужчины, которым нечего скрывать. — Я, прости, изучаю местную фауну. Вдруг это важно для твоей семьи. — Смотри, не попадись на приманку. Здесь умеют играть грязно, — бросила Реджина, наконец откинувшись назад. — Добро пожаловать в мой милый, слегка провинциальный ад. Он кивнул, медленно, как человек, готовый ко всему. Или почти ко всему. — Идеально. Мне всегда нравились сложные пьесы с сильной героиней. Через десять минут Руби уже повернулась, чтобы уйти, крутя на пальце ручку от блокнота, когда Робин лениво, почти не глядя, произнёс: — А напитки? Или здесь принято подавать еду с сухим сарказмом? Руби застыла на полпути, развернулась с чуть приподнятой бровью. — Два латте, — отрезала Реджина, и, не удостоив официантку взглядом, вновь уставилась в окно, в серое стекло отражения и чужих лиц. — Один латте, — поправил Робин без намёка на извинение, — и чай со смородиной. Горячий. Без сахара. На этот раз она повернулась. Медленно. Выдержанно. В её взгляде не было гнева — только хищное внимание. Как у кошки, наблюдающей за мышью, которая осмелилась переступить черту. — Да неужели? — голос её прозвучал спокойно, почти лениво, но уголки губ предательски дрогнули. — С каких это пор ты пьёшь чай вечером? Официантка осталась стоять. Взгляд Руби метался между ними, будто наблюдала за началом хорошей сцены. Такой, которую потом долго пересказывают на кухне. — Дорогая, — сказал он мягко, с тем самым тоном, от которого у многих женщин бывали проблемы с дыханием. — Не думаю, что стоит ссориться при публике. Это ведь... испортит образ, не так ли? — Он потянулся, нашёл её руку на столе, и, будто невзначай, начал медленно, уверенно поглаживать костяшки её пальцев. Реджина чуть приподняла бровь. На её лице застыла маска скептического удовольствия. — Ты же пьёшь чай только перед сном, — произнесла она достаточно громко, чтобы Руби всё услышала. — Чёрный, без сахара, с крошечной ложкой мёда. Не люблю, когда люди врут. Особенно перед свидетелями. — А ты, кажется, забыла, что сегодня утром сам факт твоего кофе в постель уже стал поводом для перемен. Может, я решил быть новым человеком. — Это было извинение. — Она чуть подалась вперёд, холодно улыбаясь. — За то, что ты спал на диване. Без подушки. И без одеяла. Взгляд Руби превратился в немой восторг. В её глазах читалась почти мольба: Пожалуйста, не останавливайтесь. Это лучше любого сериала. — Так вы определились с заказом или мне стоит принести попкорн? — наконец вмешалась Лукас, не выдержав. Реджина — с ледяным достоинством женщины, которая знает, когда наносить удар — повернулась к официантке и с триумфальной грацией скрестила руки на груди. — Два яблочных сока, — сказала она и медленно, сладко улыбнулась. — Без льда. Робин лишь усмехнулся. Он знал, когда проигрывать красиво. И, чёрт возьми, он начинал подозревать, что именно за этим и пришёл — чтобы проигрывать этой женщине. И наслаждаться каждой минутой. Они просидели в кафе около пятнадцати минут, в ожидании заказанных соков, стараясь сохранять благопристойное молчание. Реджина сознательно смотрела в окно, будто наблюдала за прохожими, но на самом деле она сосредоточенно игнорировала мужчину напротив. Он сидел, откинувшись в кресле с ленивой уверенностью, которая бесила и притягивала одновременно. Его рука невзначай легла поверх её, и только тонкий, почти незаметный поворот ладони с её стороны напомнил: спектакль — спектаклем, но не забывай, кто тут режиссёр. Уже на выходе, когда прохладный воздух улицы обдул щёки, она заговорила: — Ты не работал в финансовом секторе? — бросила Реджина, держась чуть впереди, не оборачиваясь. — Было бы проще. Сухо. Без лишних деталей. — Увы, — с лёгкой насмешкой ответил он, не спеша догонять, — но у меня почти степень в несении чуши. Так что если нужно выдумать пару мнимых стартапов — ты по адресу. — Я заметила, — буркнула она, и уголок её губ едва заметно дрогнул. Он усмехнулся. Тишина между ними была плотной, почти уютной, пока он не спросил: — Как зовут твоего бывшего? Она остановилась на полшага, затем вновь пошла вперёд, на этот раз медленнее. Вопрос был прямым, почти бестактным. Но не злобным. — Грэм, — коротко ответила она. — Он будет шафером. Смеётся заразительно, льстит бесстыдно. Маме он нравится. Это многое объясняет. — Ещё какие-нибудь недавние трагедии? — прозвучало с мягкой иронией. — Я просто не хочу выглядеть идиотом, если кто-то вдруг выразит надежду, что ты уже пережила... что бы это ни было. Реджина повернула голову, посмотрела на него чуть дольше, чем следовало бы. Затем отвела взгляд. — Нет. Ничего, что стоило бы обсуждать. Он кивнул, принимая её правила. Без настаиваний. Без драм. Но с тем самым вниманием, которое нечасто встречается в людях. Тем вниманием, что заставляет говорить. Как мужчина он был хорошим собеседником. Умел говорить много, но не мешал тишине, когда та была нужнее слов. Его юмор не был навязчивым, а интонации — всегда точными. С ним было легко — почти опасно легко. Так не должно было быть. Особенно с мужчиной, который называет себя твоим женихом только по договорённости. Реджина удивилась сама себе. Такого лёгкого, тёплого ощущения — почти уюта — она не чувствовала уже очень давно. Может, с тех времён, когда ещё верила, что отношения могут не разрушать, а спасать. Хотя и тогда, если быть честной, она больше надеялась, чем верила. Может быть, только с мистером Голдом ей удавалось говорить столь непринуждённо. Но у того был дар слушать. А у Робина — дар не придавать значения тому, что казалось важным, и не упускать то, что действительно имело значение. И это было чертовски... опасно. Реджина открыла калитку — ту самую, что скрипела с детства, как будто сохраняла память о каждом её возвращении. Перед глазами снова возник белый особняк, отлитый из прежнего великолепия и текущей отстранённости. Дом, некогда казавшийся безопасным — почти крепостью — теперь напоминал мраморную клетку, холодную, звенящую от ожиданий и реплик, произнесённых в ней с нажимом. "Сядь ровнее." — "Так не говорят, Реджина." — "Надень платье поприличнее." Всё это снова зашевелилось в её памяти, как старые призраки. Робин, не задавая лишних вопросов, как будто прочитал её мысли, сам протянул руку и нажал на дверной звонок. Звук был всё тот же — настойчивый, слегка дребезжащий. Минуты хватило, чтобы тишина повисла натянуто, прежде чем дверь отворилась. На пороге стоял Грег Миллс. Мужчина лет сорока шести, с добродушной сутулостью и усталостью, скрытой за дружелюбной маской. Его глаза — тёплые, чуть потемневшие временем — вспыхнули радостью, как только он увидел падчерицу. Реджина почти не успела выдохнуть, как оказалась в его объятиях. Он пах знакомо — чуть табаком, чуть одеколоном и чем-то, что всегда напоминало ей поздний вечер воскресенья. — Здравствуй, Грег, — произнесла она, заставляя уголки губ приподняться. Старая, выученная улыбка — из тех, которые не трогают глаз. Но он всё равно обнял её крепко, с теплотой, за которую она когда-то держалась. Локсли, стоящий рядом, спокойно наблюдал, будто давал ей пространство — но не терял роли. Его взгляд был цепким, изучающим. — Это Робин, — сказала Реджина, чуть повернувшись. Голос прозвучал ровно, но в нём чувствовалось напряжение. — Грег Миллс, — отчим шагнул к нему и протянул руку. — Рад познакомиться. Наконец-то. Честно говоря, я уже заключил пари, появишься ты или нет. — Смею надеяться, что поставили на меня, — мягко усмехнулся Робин, пожимая его руку. Их рукопожатие было крепким, по-мужски честным. Реджина невольно отметила это. — Где мама? — почти выдохнула она, стремясь уйти из под прицельного внимания. — Она на кухне, — мягко бросил Грег, и Реджина, не теряя времени, кивнула и направилась в указанную сторону, ступая по гладким, натёртым до блеска полам, которые казались ей до боли знакомыми, как старые раны, зажившие, но всё ещё зудящие при перемене погоды. В проёме кухни она остановилась, прислонившись плечом к дверному косяку, словно не хотела входить до конца, как гость, который сам себе не верит. В воздухе витал запах ванили и корицы, а за плитой стояла женщина — собранная, элегантная, с безупречной осанкой. Волосы цвета тёмного каштана были аккуратно уложены, на ней — синий брючный костюм с шелковым отблеском, подчёркивающий её строгость и холодную, величественную красоту. Кора Миллс выглядела на свои сорок пять лучше большинства тридцатилетних, и знала об этом. — Реджина, — голос её звенел, как фарфор. Женщина обернулась, и на долю секунды в её глазах мелькнула тень чего-то настоящего — испуга, радости? — прежде чем она шагнула вперёд и обняла дочь. Руки её пахли мускусом и тестом. — Мы не ожидали тебя так рано увидеть! — Вообще-то, мы приехали около двух часов назад, — Реджина чуть отстранилась, сдержанно, будто позволила себе эту близость лишь по протоколу, — но дома никого не было… — Почему ты не позвонила? — Телефон сел, — вздохнула она и, слегка закатив глаза, отошла к буфету. — Мы ездили к Дженнифер, — пояснила Кора, отворачиваясь к плите, — она напортачила с тортом. Всё как всегда. — «Мы»? — повторила Реджина, обернувшись в сторону знакомого голоса. У стола, опершись ладонями о его край, стояла Зелена. Улыбка сестры была широкой, будто небрежной, но в ней читалось чуть больше, чем простая радость. — Так всё-таки ты существуешь, — произнесла Реджина с насмешкой, вставая со стула. — Привет, Зелена, — голос её был сдержан, но взгляд мягче, чем хотелось бы признать. — Где он? — внезапно встрепенулась Кора, выпрямившись с ложкой в руке. Реджина моргнула, поняв, что забыла. Совсем. Робин. — Я оставила его с Грегом… — и, будто по команде, Зелена развернулась на каблуках: — Нужно поздороваться, — бросила она и вышла из кухни, оставляя за собой лёгкий шлейф парфюма и раздражения. Реджина посмотрела ей вслед и, не оборачиваясь, пробормотала: — Ох, а мне нужно выпить. Её шаги зазвучали по кухне с отточенной уверенностью, и уже через минуту она шарила по верхней полке, доставая знакомую бутылку бурбона. У Грега всегда были запасы — возможно, именно поэтому он всё ещё здесь. «Бедный мужчина», — подумала она с лёгким презрением и почти нежностью. — «Как он столько лет держится между двумя ведьмами?» Когда янтарная жидкость коснулась языка, Реджина прикрыла глаза. Горло обожгло тепло, и на мгновение ей стало легче дышать. Но ненадолго. Реджина вошла в гостиную с тем самым взглядом женщины, которая подозревает, что сейчас услышит что-то невыносимо глупое — и не ошиблась. — Маме платье не очень нравится, — с напускной невинностью заявила Зелена, лениво поправляя волосы. — Что-то в духе греческого... Но она считает, что из-за завышенной талии я выгляжу так, будто скрываю пятимесячную беременность. — Возможно, в этом даже есть доля правды, — ответил Робин с притворной вежливостью, и Реджина, едва войдя, успела заметить, как его чемодан уже появился в углу. Вовремя. — Поверь, мама обнаружит пять недель раньше меня, — усмехнулась Зелена с лёгкостью женщины, для которой быть в центре внимания — природный рефлекс. Реджина едва заметно закатила глаза. Даже в мятой простыне, сползающей с плеча, её сестра выглядела так, будто вышла из рекламы ароматов с ванильной нотой скандала. — Может, вы покажете нам наши комнаты? — безэмоционально вставила Реджина, как будто выдернула себя из липкого одеяла раздражения. Робин ухватился за её слова, как за спасательную верёвку. — Комнаты? — Кора с прищуром, достойным акулы, повернулась к ним, и её губы тронула улыбка. — Вы собираетесь спать отдельно? В этом вопросе читалось всё: скепсис, притворное недоумение и хитрая попытка поймать их на несостыковке. — Мы приготовили твою комнату, — как всегда вовремя вмешался Грег, словно почувствовал надвигающуюся бурю. Реджина на миг замерла. Неуверенный взгляд скользнул по лицу Робина. Он ответил лёгким пожатием плеч — немой сигнал: «Ты веди». Она тихо выдохнула, взяла сумку и повернулась к лестнице. Робин, как и подобает роли верного кавалера, проследовал за ней, не выказывая ни сомнения, ни удивления. На втором этаже воздух был тише, плотнее. Просторный коридор встречал их приглушённым светом, полированным деревом и лёгким запахом лаванды — таким родным, но в то же время раздражающе домашним. Реджина остановилась у самой дальней двери. Короткое молчание, щелчок замка — и вот они в её старой комнате. Всё осталось почти нетронутым. Светлые обои с деликатным узором, словно тень от утреннего света на цветущем поле. Мягкий, слегка выцветший ковёр. Комод с латунными ручками, шкаф, полки с книгами, аккуратно расставленными грамотами и детскими фотографиями — обрамлённые в тонкие рамки воспоминания, от которых хотелось отвернуться. Робин молча внёс чемоданы и поставил их у изножья кровати. Комната погрузилась в тишину — густую, почти физическую, — но он, кажется, чувствовал себя в ней спокойно. Без суеты осматривался, сдержанно, с достоинством. — Дизайн — мамина работа, — с ноткой усталости прокомментировала Реджина, уже стягивая с себя пиджак. Он кивнул, без тени осуждения. Просто мужчина, который умеет слышать паузы в женских голосах и не боится их тишины. – Если мы в ближайший час не покинем этот дом, можно смело признать провал всей операции, – выдохнула Реджина, скидывая обувь и проходя к окну. Она приоткрыла его, впуская в душную комнату немного весенней прохлады и тишины сада, где за тонкой портьерой слышался шелест яблоневых веток. – Почему так? – Локсли присел на край кровати и начал расшнуровывать ботинки, не отрывая взгляда от неё. – Нам придётся спуститься. А значит – полное досье, допрос с пристрастием и анатомическим уклоном, – она скривила губы и кивнула, будто перечисляла пункты из устава. – Они доберутся до того, кто из нас храпит и какого цвета у нас… бельё. Уголок губ Робина приподнялся в лёгкой, не раздражающей ухмылке. Он умел держать этот баланс – не перегибать, не обесценивать, не насмешничать. Просто быть мужчиной, который всё видит, но не давит. – И что ты предлагаешь, генерал Миллс? – мягко бросил он, откинувшись на спинку кресла. – Вечернюю прогулку, – она расправила плечи и сложила руки на груди. – Ничего чересчур: экскурсия по родным улицам, немного воздуха, кафе, парк. Или кино, если хочешь заснуть в кресле. – У меня есть идея получше, – в его голосе промелькнул тот самый тон, от которого женщинам становилось неуютно и чертовски интересно. Заговорщицкий, тёплый, сдержанный. – Я слушаю, – прищурилась она, но по выражению лица было видно: не доверяет, но ей это нравится. – Увидишь. Бар. Настоящий, с тусклым светом, отвратительным вином и разговором, который никто не подслушивает. – Он поднялся и шагнул к ванной. – Думаю, ты не будешь против, если я первым займу душ. – Не буду. Только не задерживайся. Я не из тех, кто терпеливо ждёт, пока мужчина наводит лоск, – бросила она в спину и достала подзарядку. Пока дверь ванной закрылась, а за ней зашуршала вода, Реджина опустилась на край кровати и выдохнула. Взяла телефон — пусто. Ни пропущенных, ни сообщений. Её пальцы скользнули по экрану, как будто надеялись на чудо. Не случилось. Агата. Чёрт бы побрал эту сентиментальную слабость. Они не разговаривали с той самой ночи. Когда жених оказался в состоянии, не совместимом с реальностью, а она — в платье и на грани нервного срыва — просто пошла прочь, в ночь, в себя. Телефон грохнулся в воду, а с ним — и все голоса, объяснения, оправдания. Она ведь знает, что Реджина вернулась. Она провела рукой по лбу, взъерошила волосы и легла на кровать, глядя в потолок. Над головой висела тонкая трещина в штукатурке — как линия судьбы на ладони старика. Кора называла этот дом домом любви. А Реджина думала, что если стены могли бы говорить, они кричали бы от одиночества. Из ванной вышел пар. Потом звук открывшейся двери. Она не подняла глаз — просто прикрыла их, сделав вид, что спит. Но мысли продолжали клубиться: зачем она в это влезла? Зачем снова впускает кого-то — пусть даже по сценарию? И почему, чёрт возьми, её не раздражает его голос. Он вышел из ванной, словно никуда не торопился — в полотенце, с каплями воды, медленно скользящими по ключицам и животу. Пахло чем-то чистым, сдержанным, мужским — не навязчивым ароматом одеколона, а телом, ветром и чем-то тихим, как утро. Реджина не шевельнулась, но чувствовала его взгляд. Лёгкий, оценивающий. Не жадный — он не был таким — скорее внимательный. Словно пытался понять, чем она дышит, прежде чем сделать следующий шаг. – Ты выглядишь... уставшей, – негромко сказал он. – Я думала, ты скажешь — прекрасной, – отозвалась она лениво, даже не открыв глаз. – Это уже было бы банально. А ты не та, к кому подходит банальность. Он подошёл ближе. Легко, не нарушая границ, просто сел на край кровати с другой стороны. – Готова к приключению? – голос его был низким, чуть хриплым от горячего душа. В нём не было флирта, но был намёк — будто они оба стояли у двери, за которой было чуть больше, чем просто бар. – Я готова только к виски, – ответила она, поднимаясь. – Крепкому, дорогому, без дешёвого льда и длинных разговоров про любовь. – Тогда ты явно со своим человеком, – он улыбнулся. – Потому что у меня аллергия на всё перечисленное. Кроме виски.

***

Она спускалась по лестнице медленно, будто каждая ступень принадлежала ей, а не дому, где её слишком часто заставляли молчать. Пятка тонкой босоножки звенела на дереве, оставляя после себя отголосок власти, — мягкий, но неоспоримый. На ней была белоснежная рубашка, безукоризненно выглаженная, с хищно длинными манжетами, и — контрастом — тёмный корсет, плотно облегающий её фигуру. Глубокий серо-графитовый оттенок ткани казался почти бархатным в полутьме дома, тиснёный, с тугими шнуровками, словно вырезан из самой ночи. Он подчёркивал талию — тонкую, хрупкую на первый взгляд, но опасную. Как лезвие, запрятанное в бархат. Юбка была короткой, дерзкой, при этом — уравновешенной уверенной посадкой. Волосы — в собранной, сложной укладке, с лёгкими волнами, которые будто нарочно выбились у висков. Макияж сдержан, но дорог — с идеальными линиями, дымкой на веках, блеском у губ. А тонкие серьги в виде двух сверкающих клиньев едва касались кожи у шеи. Она не смотрела вниз. Просто знала, что он там. Робин стоял у двери, опираясь плечом о дверной косяк, а напротив — Зелена, с присущей ей бравадой обсуждавшая то ли поездку в Италию, то ли какой-то пасторальный коттедж в горах. Он кивал рассеянно, но в тот момент, когда краем глаза уловил движение — это поступь, эту женственность, эту уверенную роскошь в каждом шаге — он поднял взгляд. И всё вокруг затихло. Уголки его губ поднялись медленно, будто он пытался спрятать реакцию — и не успел. Улыбка выдалась настоящей, теплой, с тем самым редким оттенком, от которого у женщины перестаёт биться сердце на секунду. Он посмотрел на неё — и отвёл глаза почти сразу, будто бы это зрелище было слишком личным. Реджина знала, что он заметил. Знала, что произвела впечатление, и в этот момент ей было всё равно, что думает Зелена, Кора или даже этот проклятый дом. Она чувствовала себя великолепно. – О, наконец-то, – протянула Зелена, чуть отодвигаясь. – Мы тут обсуждали, куда бы вам с Робином отправиться после свадьбы. Я за Тоскану. – Я — за вино, – спокойно ответила Реджина и подошла ближе, её пальцы чуть коснулись его руки — жест невесомый, но обладающий огромной властью. – Тогда мы определённо сходимся во вкусах, – пробормотал он, уже не скрывая взгляда. Взгляд, в котором было больше, чем притворство. Было — восхищение. — А вы куда собрались? — спросила она, скрестив руки на груди, словно старшая сестра, застукавшая младшую на тайном побеге. Реджина не замедлила ни на секунду. Тон у неё был уверенный, суховатый, с тем едва заметным сарказмом, которым она давно научилась спасаться от семейных вторжений. — В бар. — Сейчас? — Зелена бросила взгляд на часы, потом на мать, мелькнувшую в коридоре. — Уже поздно. И не забывайте, что завтра у нас планы. — Отлично, — Робин вдруг вмешался, и его голос был неожиданно бархатным. Уверенным. Теплым. Он смотрел только на Реджину. — Но, как ты знаешь… для свиданий никогда не бывает слишком поздно. И тут он это сделал. Просто. Не драматично. Положил ладонь ей на талию. Не слишком крепко, не слишком мягко — идеально. В точку, где ткань корсета ещё держала форму, но тепло кожи уже начинало просачиваться наружу. Это было почти неприлично интимно. Почти. Но — безупречно оправдано. Чёрт бы его побрал. Реджина на миг замерла, как будто слова забыли дорогу к её языку. Он играл эту роль слишком хорошо. Профессионально. Умело. Не перегибая, не подыгрывая дешёвым клише. И при этом — безупречно подходил под её картину. Под эту тщательно сконструированную, выверенную по миллиметру ложь. Мужчина, который мог бы в неё влюбиться. Мужчина, в которого… опасно вглядываться дольше положенного. — Тогда мы не будем вас задерживать, — нехотя протянула Зелена, обведя их взглядом с головы до ног. — Только не забудьте, завтра в восемь. Не девять. Не десять. Восемь. — Запомню, — бросила Реджина через плечо, и шагнула к двери, чувствуя, как его рука осталась на её талии чуть дольше, чем того требовала сцена. И не отпустила сразу.

***

Бар назывался «Грейсон». Заурядное имя для места, которое было всего, кроме заурядности. Тусклый свет винтажных ламп отбрасывал мягкие блики на лакированное дерево и тёмно-синие стены, обитые бархатом. Внутри пахло крепким алкоголем, ванильным табаком и чем-то кожаным, плотным — как у мужских запонок или старого рояля. Реджина вошла первой. Высокие каблуки мягко стучали по паркету, не столько нарушая тишину, сколько подчёркивая её. Робин шёл рядом, не спеша. Его движения были лишены нервозности — он держался как человек, который знает: на него смотрят. И не торопится с этим ничего делать. Они заняли столик в углу. Полутень, кожаный диванчик, приглушённая музыка на фоне — что-то с саксофоном и женским голосом. Реджина провела пальцами по меню, даже не читая, — жест скорее рефлекторный, чем осознанный. — Играешь слишком хорошо, — сказала она, не поднимая глаз. — Это плохо? — Робин облокотился на спинку дивана, следя за ней, будто за картиной, которую ещё не решил — покупать или просто восхищаться. — Это… подозрительно, — сухо бросила Реджина. — Обычно мужчины слишком стараются. Или вообще не понимают, что делают. Ты же — идеальный. Слишком. Он улыбнулся, но не ответил. Вместо этого сделал знак бармену. Через минуту на столе стояли два бокала. Один с её любимым вином — насыщенный, терпкий бордо. Другой — виски безо льда. Чистый, прямой. Как он сам. — Так, значит, ты следил за мной раньше? — усмехнулась Реджина, подняв бокал. — Я просто внимателен, — отозвался он, пригубив свой виски. — К тому, что ты не говоришь. И как ты на это смотришь. — Очень удобно. — Она опустила взгляд на бокал, слегка покрутила его, наблюдая, как вино медленно скользит по стеклу. — Ты, наверное, сам себе нравишься. — Иногда. Но сейчас — меньше, чем ты. Она приподняла бровь. На долю секунды. Это был почти комплимент. Почти флирт. Почти правда. Всё в пределах игры. Но где, черт возьми, заканчивается игра? — Твоя очередь, — сказала она, наконец. — Расскажи мне одну настоящую вещь о себе. Одну. Не про героя, не про безупречного мужчину, не про фальшивого жениха. О себе. Он замер, задумался. А потом тихо сказал: — Я однажды влюбился. Всерьёз. Слишком. И перестал. Потому что не мог позволить себе быть слабым рядом с ней. Реджина молчала. Внутри что-то дрогнуло — не сильно. Но достаточно. — Хорошая реплика, — наконец сказала она. — Могла бы сработать, если бы я не знала, как ты умеешь входить в роль. Он улыбнулся. Улыбка была мягкой. Без вызова. Почти грустной. — Может, это не реплика. Может, это был мой способ ответить на твою правду. Она допила вино, отставила бокал. — Я всё ещё не верю тебе. — А я и не просил. И между ними зависло то самое напряжение, которое делают не слова, а паузы. Она отвела взгляд первой. Не из слабости — из сознательной тактики. Паузы, как и прикосновения, умели резать, если ими владели. А Реджина владела. Искусно. Не хуже, чем он — словами. В баре заиграла новая мелодия — медленная, без слов. Только музыка. Пьяный саксофон и клавиши, будто кто-то рассказывает историю, которую никогда не решался произнести вслух. Робин слегка качнул стакан, взглянув на пустой бокал в её руке. — Знаешь, — произнёс он после паузы, — тебе идёт всё это. — Что — «всё это»? — вопрос скользнул, как лезвие. — Эта роль. Этот образ. Эта броня. — Это не броня, — мягко возразила она, не глядя. — Это просто ткань. Чёрная, плотная, и идеально скроенная. Как жизнь. Он хотел что-то ответить, но передумал. Вместо этого только слегка кивнул, будто принял её правила. Хотя в его взгляде было ясно: он всё равно попытается их обойти. Между ними заиграла неразрешённая тишина. Не неловкая, нет. Напротив — красивая, плотная, будто новая ткань между их телами. Тонкая, почти прозрачная. — Когда мы вернёмся, — наконец сказала она, — мама устроит допрос. Где были, зачем, почему так долго. А сестра намекнёт, что мы плохо смотримся вместе. — Тогда, — медленно проговорил он, наклоняясь чуть ближе, но не нарушая дистанцию, — ты просто возьмёшь меня за руку. И посмотришь так, как будто я — всё, чего ты когда-либо хотела. Её губы дрогнули. — Надеешься, что я сыграю влюблённую? — Нет, — он выпрямился, — надеюсь, что ты просто вспомнишь, каково это — захотеть. Хоть на минуту. Он жестом позвал официанта, не сводя с неё взгляда. Не требовательно, но уверенно — как мужчина, к которому подходят по зову, а не по расписанию. — Для леди ещё бокал вина, — его голос был глубоким, мягким, чуть ниже обычного. — А мне... двойной виски. Со льдом. И слайс лимона, если есть. — Пауза. — Нет, не "если". Должен быть. — Профессионал, — тихо заметила Реджина, не без иронии, скрестив ноги и обратив на него хищный, ленивый взгляд. — В чём именно? — приподнял бровь Робин. — Во всём, что делаешь. В голосе, жестах, этом... твоём эффектном «двойной виски». Ты делаешь это так, будто камера уже снимает. — Если хочешь, — он чуть наклонился вперёд, — могу вставить рекламу между нашими репликами. Заплатишь в конце за счёт? Это ведь тоже часть спектакля? Реджина усмехнулась и, не спеша, облокотилась локтем о спинку дивана. Запустила пальцы в свои тёмные волосы — жест уверенной женщины, знающей цену каждой своей тени. Её губы чуть приоткрылись. Вино действовало. Или что-то другое. — Если я пересплю с тобой... во сколько мне это обойдётся? Робин рассмеялся. Не громко — низко, хрипло, чуть сквозь зубы. И допил остаток виски в один глоток, словно вопрос был не дерзким, а почти милым. — Если ты хочешь доказать своей матери, что между нами настоящая страсть, — сказал он, аккуратно опуская пустой бокал, — мы можем просто включить порно. Все поверят, что мы занимаемся сексом. — А вдруг там заговорят на испанском? — невозмутимо парировала Реджина, но взгляд у неё стал чуть глубже. И теплее. — Тогда к утру нам придётся выучить испанский, mi amor. В этот момент официант появился вновь, аккуратно поставив перед ней свежий бокал вина, перед ним — прозрачный, холодный стакан с виски, льдом и тонкой долькой лимона, словно остриём цитруса разделяя вечер пополам. И что-то в этом моменте было настолько неприлично прекрасным, что воздух между ними будто стал медленным. Реджина молча посмотрела на свой бокал. Густое красное вино, дорогое и мягкое, больше не казалось ей подходящим. Оно было слишком утончённым для того, что сейчас происходило между ними. Слишком изысканным для их диалога на грани, для его хриплого смеха, для того, как он смотрел на неё — нагло, спокойно, без прикрас. Она приподняла подбородок и сказала: — Я передумала. Я тоже хочу виски. Он не удивился. Ни на секунду. Только медленно кивнул, словно это было самым естественным продолжением их вечера. — Тогда возьми, — просто сказал он, чуть кивнув на свой стакан. Она потянулась — плавно, с лёгкой театральностью, но жест остался настоящим. Взяла его стакан со стола, обхватила ладонью холодное стекло. Почувствовала, как под пальцами играет лёд. Сделала глоток — и виски будто разлился по её телу, острым, терпким, вызывающим. Он обжёг, но она не моргнула. — Дерзко, — выдохнул он. — Мне нравится. Он откинулся назад и, не отрывая взгляда от её губ, поднял руку: — Повторите для меня, пожалуйста, — бросил официанту, не уточняя. Потому что этот напиток теперь стал чем-то большим. Ритуалом. Их общим. Официант кивнул и удалился, а между ними вновь повисло что-то — будто натянутая струна, готовая зазвенеть от любого движения. — Осторожно, Реджина, — тихо сказал он, глядя, как она делает ещё один глоток. — Ты можешь привыкнуть ко мне. — Или к виски? — её голос был ниже, медленнее. Почти опасным. — Разницы почти нет, — ответил Робин. — Я тоже оставляю вкус.