Мама, это мой жених

— Ой, да брось, — усмехнулась Реджина, — не думаю, что хочу ловить на себе твои неловкие взгляды, когда мы будем ехать в аэропорт. — В аэропорт? — переспросил Робин, нахмурившись. — Ах да, ты ведь не в курсе, — девушка хлопнула ладонями по коленям и с тяжёлым вздохом упала на кровать. — Грэм переспал с Зеленой. И, как ты мог догадаться, сделал ей ребёнка, — её голос прозвучал почти отстранённо, как будто новость давно уже прижгла изнутри, оставив лишь пепел. — А моя мать всё это покрывала. Великолепно, правда? На секунду повисла тишина, но её тут же разорвали глухие удары в дверь и раздражённый голос Коры, что, судя по громкости, давно перешёл в стадию истерики. — Из-за этого Кора уже минут десять осаждает нашу дверь? — сухо уточнил Робин. — Ага, — Реджина поднялась на колени и нащупала подушку, словно в надежде, что можно укрыться ею не только от шума, но и от всего мира. — Думает, я прощу её. Что мы всё уладим, как и всегда. Съедим торт, поднимем бокалы, скажем пару фальшивых тостов... и снова закопаем правду под миллион ярких ленточек. Робин смотрел на неё с растущим беспокойством. — Ну и семейка, — пробормотал он, проведя рукой по затылку. — Я бы посоветовала тебе уже собирать чемоданы, — Реджина резко села, натянула на себя одеяло до подбородка и щёлкнула выключателем настольной лампы. — Завтра утром мы уезжаем. Ближе к рассвету. — А как же... — начал он. — Не бойся, — перебила она, даже не поворачивая головы, — я заплачу всё, как и обещала. Ни цента меньше. — Я не про это, — мягко сказал он, но не получил ответа. — Робин, — её голос стал тише, но жёстче, — пожалуйста, просто перестань и дай мне, пожалуйста, побыть самой. У меня нет сил разбирать свои семейные драмы в ночную смену. Он смотрел на неё ещё пару секунд. Как на разбитую чашку, из которой всё ещё идёт пар — и кажется, будто можно её склеить. Но, возможно, уже поздно. Локсли развернулся и ушёл в ванную, не хлопнув дверью, не обернувшись. И всё же — остался. На уровне чувств. Он не знал всех деталей. Не знал, как давно это тлело в ней. Но видел, как её глаза потемнели. Как в них угас блеск. И как за ним осталась только боль — первобытная, слепая, рвущаяся наружу. Злость, что сочилась сквозь каждую её реплику, не была направлена только на Грэма или Зелену. Она была глубже. Направлена на весь тот фарс, в который превратилась её жизнь. На маску, которую она носила слишком долго. На материнское «я так для твоего же блага», под которым всегда прятались корыстные расчёты. На саму себя — за то, что поверила. За то, что любила. Как бы я поступил, если бы узнал об измене Мэрион? — вдруг подумал Робин, уставившись в зеркало. — Так же ли замкнулся бы? Или просто сбежал бы? Он не знал. Но точно знал одно: то, что чувствует эта женщина — не игра. Это не драма на заказ. Это боль. Такая, что обжигает. Локсли хотелось подойти к ней. Прижать к себе. Положить ладонь на затылок и просто держать. Молча. Без слов. Чтобы она знала — кто-то рядом. Кто-то не врёт. Но он тоже боялся. Он знал, что стоит сейчас хоть что-то сказать — и его голос потонет. Застрянет в той самой воронке обиды, из которой она не может выбраться. В её глазах было только одно: я больше никому не нужна. И это убивало.

***

Погружённая в отчаяние, забытая счастьем, окутанная болью. Тишина комнаты напоминала мраморный склеп — холодный, звенящий и абсолютно равнодушный. В груди — тугая пустота, будто все органы превратились в пепел. Где найти ключ, чтобы открыть ржавый замок золотой клетки, в которую её загнали? Откуда взять силы, чтобы раздвинуть толстые, витые прутья и дотянуться до той хрупкой бабочки — мимолётной мечты о свободе — что так соблазнительно машет крыльями, но остаётся всегда на шаг дальше? Как избавиться от привкуса предательства на губах? Он был кислым, тёмным, словно вино, застоявшееся в чужом бокале. Реджина сжала виски, прикрыла глаза. Казалось, весь мир сжался до размеров этой комнаты. Четыре стены, чемодан у изножья кровати и навязчивые эхо мыслей. Она опустилась на край матраса, медленно накрыла лицо ладонями и выдохнула — тяжело, надрывно, будто пыталась вытолкнуть из себя всю боль. Хотелось покинуть этот дом, вычеркнуть из памяти каждую стену, каждую лестницу, каждый голос... Но избавиться от удушливого ощущения обиды — как выбросить соль из моря. Оно осело в ней, въелось в кожу, сидело под ногтями, в складках одежды, в изгибах сердца. Ночь прошла неуловимо. Не было ни сна, ни покоя. Вместо сновидений — кадры из прошлого, прокручивающиеся в голове, как старая, заезженная плёнка. Лёгкий свет утреннего солнца прорезал полумрак, пробравшись сквозь тонкую щель в шторе. Реджина осторожно, чтобы не разбудить Робина, соскользнула с кровати. Ступни коснулись холодного пола — он ударил по нервам как ледяное напоминание: реальность здесь, она не ушла. Она подошла к чемодану. Руки сами начали перекладывать вещи, поправлять, застёгивать молнии. Внутри было глухо — будто сердце тоже замкнулось в себе. Надо было чем-то занять руки, отвлечь разум. Не думать. Не чувствовать. В памяти — Грэм. Первая встреча. Его лёгкая улыбка, прогулки по парку с тёплым кофе в руках, смех, случайно сорвавшийся в утренней тишине. Булочки, которые он приносил по средам, букет, собранный, как он уверял, «самостоятельно». Заученные клятвы, вымощенные лживыми обещаниями. Белое платье — тяжёлое, как груз, а не как мечта. Такси, что увозило её прочь от церкви, где должны были навсегда соединиться две судьбы. Всё это — спектакль, в котором она была невестой, а не главной героиней. Пустой реквизит в пьесе, которую писала её мать. Медленно, отчётливо в голове упала метафорическая гильза. С глухим звуком. Как будто кто-то выстрелил прямо в её свободу, в её право на выбор. Оружие, которым её держали на мушке всю жизнь, было теперь запечатано — в красной коробке, как в гробу. Броня сомкнулась на груди — не чтобы защищать, а чтобы не дать рухнуть. Она накинула воображаемый капюшон, спрятала лицо и сердце. Закройся. Отпусти. Забудь. Но память не отпускала. Ни звука, ни вздоха — а в голове крутилось: почему я должна быть благодарной за это? — Реджина? Её качнуло. Голос вывел из ступора. Она обернулась. Робин. Сонный, взъерошенный, полуразобранный, с помятой щекой и с искренней тревогой в голосе. — Что ты делаешь? — спросил он, голос был глуховат от сна, но беспокойство — отчётливое. Она посмотрела на него пару секунд, а потом прошептала: — Пора ехать. — Сколько времени? — он зевнул, приподнимаясь на локтях. — Семь утра. Вылет в десять. Мне ещё нужно заехать... кое-куда, — её голос чуть дрогнул, но она не позволила себе остановиться. Ни жестом, ни словом. Он хотел сказать что-то ещё, но она уже скрылась в ванной, закрыв за собой дверь. Там, где холодный кафель и звон воды хотя бы на мгновение могли заглушить крики внутреннего мира, что рвался наружу.

***

— Реджина, нам нужно поговорить! — в голосе Коры звенело напряжение. Она бросилась за дочерью, как за ускользающим шансом вернуть контроль, сорвать с неё пальто, пронзить взглядом, остановить. Но Реджина не обернулась. Не ускорила шаг, не дрогнула. Лишь застёгивала пуговицы своего пальто с холодной размеренностью, словно запечатывала себя — от матери, от боли, от всего дома, который больше не был домом. Очки надёжно скрывали покрасневшие глаза, но голос — нет. В нём жила усталость, глухой металл решимости. — Нам не о чем разговаривать, — отрезала она. — Я вчера достаточно услышала. — Ты не посмеешь уехать со свадьбы своей сестры! — уже не кричала, а рычала Кора, теряя маску. — Подумай, что скажут о нас люди! Именно в эту секунду Робин окончательно понял, насколько беспощадна эта женщина. Её дочь стояла на пороге душевного краха, а Кора беспокоилась о репутации. Слова «что скажут люди» были для неё священным гимном, высеченным на фамильных гербах, гораздо важнее любви, доверия, семьи. Неудивительно, что Реджина всю жизнь шла с гордо поднятой головой, как будто боролась с ураганом. Неудивительно, что её раны были аккуратно спрятаны под дорогими платьями и безупречным макияжем. — Робин, скажи ей хоть что-то, — Кора повернулась к нему, и впервые в её голосе мелькнула слабость. Мольба. Он посмотрел на неё с едва сдерживаемым презрением. Его голос прозвучал мягко, но с камнем на дне: — Дорогая, таксист уже ждёт. Он взял чемоданы и первым вышел за дверь, будто захлопнул кулису этого позорного спектакля. Реджина задержалась всего на секунду. Вдох. Выдох. Один взгляд — ни слёз, ни ненависти, только пустота, прогоревшее поле после пожара. — До свидания, Грэм, — тихо, бесцветно. Словно имя уже ничего не значило. Ответа не последовало. И не нужно было. Когда она вышла на улицу, Робин обернулся, чуть нахмурившись: — Нет, у нас заказано только одно такси… Реджина вспомнила, что не сказала ему самого главного. Склонив голову, она подошла ближе, аккуратно поправляя воротник пальто. — Ты не едешь со мной. Я хочу быть сама. — Ты уверена? — он хотел уточнить, но увидел в её взгляде щит. Молчание. — Да, — почти шепотом. Она поцеловала его в щёку, и тот жест был прощальным, тёплым, но закрытым. — Увидимся в аэропорту. Такси тронулось, увозя её прочь — не просто от дома, а от куска жизни, который она больше не могла удерживать. Реджина смотрела в окно, пока облик дома не растворился в утреннем свете, как призрак. Через пятнадцать минут Реджина уже ступала по узкой, влажной дорожке, где утренний туман лениво клубился над землёй. Под ногами хрустели гравий и засохшие листья, ветер тихо шептал сквозь ветви деревьев, будто знал, куда она идёт — и почему сердце её сегодня особенно тяжёлое. Этот путь она проходила редко, слишком больно было вглядываться в тишину, из которой никто не отвечал. Но сегодня… сегодня иначе нельзя. Она шла, будто по стеклу, стараясь не расплескать в себе ту хрупкую тишину, что держала её на ногах. И вот — знакомая табличка, аккуратно выровненная земля, камень с высеченным именем, что казалось чужим и до странного родным. Отец. Тот, кого она никогда не знала, но кто стал для неё самым светлым призраком прошлого. Она опустилась на лавочку, сложила руки и застыла, вглядываясь в надгробие, будто в окно в то, чего у неё никогда не было. Его лица она не помнила. Только фото — выцветшие, плоские, молчаливые. Только мамины слова — отрывки, осторожно поданные воспоминания, где правда и фантазия были переплетены, как корни старого дерева. Только сны… Сны, в которых отец приходил, тёплый, добрый, настоящий. Он держал её за руку. Он гладил по голове. Он говорил, что всё будет хорошо. Маленькая девочка внутри всё ещё жила. Та, что засыпала, шепча в темноту: «Спокойной ночи, папа». Та, что ждала его на родительских собраниях, влюблялась в незнакомцев с похожим профилем и каждый раз чувствовала, как обрывается что-то внутри. Та, что хотела, чтобы кто-то боролся за неё, просто потому что она его дочь. Она взглянула на землю — рыхлую, чуть влажную, свежую. Ощущение отъезда щемило внутри. Словно предательство. Словно она снова убегает. Но куда бы ни уезжала, её сердце каждый раз оставалось здесь — у этой могилы, у этого невозможного диалога с человеком, который должен был быть её опорой.

“Ты ведь видишь, да?.. Ты ведь всё это время рядом… Ты знаешь, как мне тяжело. Знаешь, как сильно мне тебя не хватало. И всё ещё не хватает.”

Её мир давно треснул пополам. На одной стороне — детство, пропитанное чужими голосами, чужими желаниями, семья, выстроенная на лжи, где даже любовь была инструментом. На другой — взрослость, карьера, отчаянное стремление стать сильной, успешной, нужной. Она балансировала между этими берегами, боясь сорваться, боясь выбрать только один путь и потерять себя. “Если ты где-то там... скажи мне, что всё будет хорошо. Что я не зря всё это делаю. Что я не такая, как они.” В горле стоял ком. Сердце било медленно, гулко, как колокол. Она не знала, как отпустить эту боль. Не знала, как простить. Не знала, как жить дальше — не под гнётом ожиданий, не ради доказательств, а просто… для себя. “Пусть хотя бы ты будешь мной горд. Пусть хотя бы ты.” В этот момент зазвонил телефон. Глухой, неприятный виброзвук прорезал тишину, заставив вздрогнуть. Она медленно вытащила мобильный из кармана. Незнакомый номер. Лоб нахмурился. Пальцы дрогнули. Мир внутри будто снова замер, задышал тревожно. — Алло? И мир рассыпался на части.

***

Реджина крепко вцепилась в край сиденья, чувствуя, как подрагивают колени, как сердце колотится, словно пойманная в клетку птица. Мысли гнали друг друга, одна страшнее другой. Что именно произошло? Он жив? Пострадал сильно? Почему та женщина говорила таким ровным, почти безразличным тоном, будто сообщала о погоде, а не о человеке, который всего час назад поддразнивал её своей фирменной ухмылкой? Она попыталась вдохнуть глубже, но воздух будто застревал где-то между рёбрами. Паника ползла по позвоночнику, медленно, намеренно, оставляя за собой леденящий след. Её пальцы были белее снега, ногти впивались в ладони, но даже боль не помогала прийти в себя. «Не может быть… Ну не может же…» — отголоски паники звучали громче, чем гудок машины. Она вспомнила, как он поправлял её шарф утром. Как глянул на неё с улыбкой, в которой было нечто большее, чем просто игра в чужую жизнь. В тот момент в ней зародилось что-то тёплое, тревожное, слишком настоящее. И теперь всё это — под угрозой. — Потерпите, мадам, — обронил таксист, когда проскочил на жёлтый. Но Реджина не слышала. Она видела перед собой образы: Робин, лежащий без сознания, врачи в белых халатах, мигалки, кровь. Боже, только бы не кровь. «Я даже не сказала ему…» Что именно? Что она ему не просто верит? Что его прикосновения оставляют тепло в груди? Что ей страшно — но только тогда, когда его нет рядом? Когда они въехали на территорию больницы, небо будто потемнело. Не от туч — от тревоги. Реджина выскочила из машины, расплатившись так, словно деньги были бумажной пылью, и с быстрым, нервным шагом направилась внутрь. Коридоры встретили её запахом хлорки и стерильного холода. Каждый шаг отдавался эхом. Каждая секунда тянулась, как липкий сироп. Всё происходило, как в замедленной съёмке старого чёрно-белого фильма. Будто кто-то прокручивал ленту вручную — кадр за кадром, с лёгким потрескиванием, без звука, но с давящей на уши тишиной. Вокруг неё сновали врачи, медсёстры, носилки катились по коридорам, мелькали белые халаты, доносились обрывки чужих разговоров, но Реджина словно была за стеклом — всё происходило мимо неё. Её не видели. Её никто не трогал. Только время трогало её — медленно, но жестоко. — Вы Реджина Миллс? — сухой женский голос вернул её к реальности. Она кивнула, не найдя в себе сил говорить. Губы дрогнули, но остались сомкнутыми. — Он в сознании. Водитель в критическом состоянии. Сейчас его оперируют. А мистер Локсли... у него несколько ушибов, подозрение на перелом ноги. Возможно, потребуется операция, но жизни ничего не угрожает. Слова расплывались, будто сказанные сквозь воду. Она выхватывала из фраз только главное: он жив. Робин жив. Остальное — потом. — Что вас связывает? — другой голос, мужской, видимо, из регистрационного отдела. — Я... невеста. — ответ прозвучал хрипло, неуверенно, как будто чужим голосом. Реджина едва услышала сама себя. — Нет, не совсем. То есть... Да. Я его невеста. Записали. Кивнули. Попросили подождать. Потом снова ушли. Казалось, что с тех пор, как она прибыла в больницу, прошло не меньше часа, хотя на самом деле — всего десять, ну пятнадцать минут. Время здесь текло иначе. Застряло. Застряло, как узел в горле, как страх в груди. И вот, наконец, появилась фигура в зелёной форме — хирург или ординатор, сложно сказать. Он снял перчатки, протёр лоб. — Можете зайти. Только тише. Не более десяти минут, — взгляд его был уставшим, но не безучастным. Он указал на белую дверь в конце коридора. Реджина подошла к ней как во сне. Рука дрожала, когда она сжала холодную металлическую ручку. Сердце колотилось — не стучало, а колотилось, будто хотело вырваться наружу. На языке был привкус металла. В горле — ком. В животе — пустота. Всё тело сжалось в ожидании: а вдруг... а вдруг он не узнает её? А вдруг всё не так просто? Что если он в коме? Или весь в бинтах? Или уже не тот Робин, которого она знала? Страх парализовал, заставил замереть. Секунды тянулись, как сироп, густые, липкие. Она стояла, затаив дыхание. Потом зажмурилась, вдохнула — и толкнула дверь. Палата встретила её мягким светом ламп и неприятным запахом антисептика. Внутри было тихо. Слишком тихо. Она сделала шаг. Ещё один. И вот — он. Робин. Лежит. Живой. Его лицо было повернуто к окну, на щеке расцветала царапина, губы сжаты. Под одеялом угадывались очертания гипса. Но он дышал. Он был. С каждым шагом к койке сердце колотилось всё сильнее. Пальцы дрожали. Она сжала кулаки, ногти впились в ладони, оставляя полумесяцы. Страх и облегчение слились в одно, подняв волну такой силы, что у неё подкашивались колени. Реджина остановилась у самого изголовья кровати и тихо прошептала: — Робин... Он медленно повернул голову. Их взгляды встретились. И в его глазах она увидела не боль — свет. Слабый, измотанный, но настоящий. Он был жив. И мир, что рушился до этого, начал собираться заново — кусочек за кусочком. — Как ты? — голос Реджины дрожал, будто каждый звук давался ей через силу. Она стояла у изголовья, стараясь сохранять спокойствие, но пальцы судорожно сжимали ткань пальто. — Реджина... — хрипло отозвался Робин. Его голос был натянут, как струна, будто он собирался сказать что-то действительно серьёзное. — Я… даже не знаю, как тебе это сказать… Её сердце пропустило удар. Дыхание застряло в горле. Она шагнула ближе, опуская ладони на его руку, и ощущение живого тепла под пальцами пронзило её до самого нутра. — Боже, Робин… — прошептала она, вглядываясь в его лицо, как будто могла угадать правду по линии его губ. Он выдержал театральную паузу. Его глаза сузились, губы сомкнулись в прямую линию, и в этой тишине можно было услышать, как у Реджины ускорился пульс. — Врачи сказали, что у меня… — медленно начал он, выдерживая паузу с нарочитой серьёзностью, — всего лишь перелом ноги, — и вдруг улыбнулся так озорно, что это было почти неприлично. — Локсли, твою мать! — взорвалась Реджина, отшатнувшись, как будто он только что вылил ей на голову ведро ледяной воды. — Ты… ты… — она не нашла слов и сжала кулаки. — Ты бы видела своё лицо! — он не смог удержаться и расхохотался, сквозь смех даже закашлявшись. — Я тебя убью, Робин! — теперь она уже не злилась, она кипела. — Убью и закопаю рядом с этим больничным корпусом. Честно. Без сожалений. — Ну-ну, а кто же тогда тебя под венец поведёт? — подмигнул он, всё ещё весело фыркая. — Я почти тебя похоронила, идиот, — выдохнула она, прикрывая лицо ладонями, пытаясь сдержать то ли слёзы, то ли смех, — и уже начала думать, в каком чёртовом наряде прийти на поминки. — Поверь, ещё одно твоё слово — и твоей бывшей жене придётся срочно составлять список родственников, — прошипела она, — чтобы достойно проводить тебя в последний путь. Он поднял брови и прикусил губу, стараясь не расхохотаться снова. — Знаешь, раз я всё ещё жив, у меня есть уникальный шанс… — начал он медленно, внимательно глядя на неё. — Что ещё? — с подозрением прищурилась Реджина. — Пригласить тебя на первое, настоящее свидание. Настоящее, Реджина. Без всех этих фальшивых колец, свадеб, ссор и странных родственников. Она замерла, вскинув бровь. Грудь всё ещё тяжело вздымалась от эмоций, но в глазах промелькнуло что-то почти неуловимое. Тепло. И, может быть, даже — слабая надежда. — Настоящее? — тихо переспросила она. — Абсолютно. Ты — я — кофе. Или вино. Без Коры. Без Грэма. Без всего этого. Только ты и я. Она прикусила губу, глядя на него пристально. А потом, впервые за последние сутки, по-настоящему улыбнулась. Очень легко. Очень искренне. — А как же твоя… профессия? — Реджина откинулась назад, устав опираясь спиной о холодную белую стену. Скрестив руки на груди, она опустила глаза, словно надеялась, что фраза прозвучит тише, если не смотреть в лицо собеседнику. — Разве это… не мешает тебе… ну, в… — она замялась, краснея, и нервно повела плечами. — В отношениях? Наступила короткая пауза, наполненная лишь звуками монитора, отмеряющего сердечный ритм. Робин, полулёжа на подушках, чуть приподнялся, упираясь локтями в больничную койку, и усмехнулся, лениво проводя рукой по щетине. — Что может помешать владельцу самой крупной компании эскорт-услуг пригласить на свидание симпатичную девушку? — с лёгкой насмешкой произнёс он, и уголки его губ дернулись вверх. Реджина замерла, словно её ударили током. — Стоп, — выдохнула она, выпрямляясь, — Что ты сейчас сказал? — Ну, технически, я не «эскорт». Я директор, — он сделал акцент на слове, словно это что-то оправдывало. — Ты ведь сама называла это «проституцией», да? Медленно, словно в замедленном кадре, она расправила плечи и шагнула ближе. Её взгляд был холодным, пронизывающим, голос — ровным, но дрожащим от напряжения. — Почему ты мне врал? — Потому что, — он тяжело вздохнул и посмотрел ей прямо в глаза, — если бы я сказал тебе это в первый день, ты бы даже не стала со мной разговаривать. Признай, Реджина… ты бы повесила трубку, даже не дослушав. — Зачем ты вообще мне звонил? — голос её надломился. — Зачем втянулся во всё это? Он отвёл взгляд, будто в палате вдруг стало слишком светло. — Хотел тишины. Хотел быть не «директором», не играть роль. Просто… уйти от всего. От рутины, шума, чужих желаний. Хотел побыть в жизни, в которой никто не знает, кто ты. Без титулов, без ожиданий… — он замолчал, качнув головой. — Хотел пожить по-настоящему. Она заморгала, но не сказала ни слова. Её губы дрогнули. В груди поднималась тяжесть — гнев, обида, недоверие. — И ты… отдохнул? — в её голосе не было тепла. Она сделала шаг назад, глаза ярко блестели. — Надеюсь, ты прекрасно повеселился, Робин, — с этими словами она резко развернулась и, не дожидаясь ни оправданий, ни объяснений, покинула палату, захлопнув за собой дверь чуть сильнее, чем нужно. Робин остался лежать, глядя в потолок, с приклеенной к лицу усталой, беззащитной улыбкой.

***

Год спустя.

— Ну что там? — Реджина нетерпеливо потянулась к повязке, прикрывающей глаза, ловко зацепив кончики чёрной ленты пальцами. Она еле сдерживалась, чтобы не сорвать её прямо сейчас. — Ещё не время, — мягко произнёс Робин и осторожно накрыл ладонью её глаза поверх ткани, как будто сам стал щитом между ней и сюрпризом. — Потерпи ещё немного. — Зачем весь этот спектакль? — с улыбкой вздохнула она, ступая вслепую под его руководство. — Мы могли бы просто остаться дома. Я бы приготовила тебе что-то вкусное... — её голос стал ниже, почти шёлковым, — отправили бы Роланда к бабушке, и у нас был бы... насыщенный вечер. — О да, — протянул он, сдерживая смешок, — мы бы снова оказались на кухонном полу с разбитой бутылкой вина и опрокинутым крем-брюле. Но сегодня — особенный день. Прогнись немного, вот здесь. Он слегка направил её, прижимая ладони к её талии — уверенно, но бережно. Шаг за шагом они пробирались по мягкой траве, мимо покачивающихся веток и едва слышного шелеста листвы. Реджина шла наощупь, чувствуя, как её туфли шуршат по земле, а вечерний воздух треплет её волосы. — Робин, — выдохнула она, — мне страшно. — Не бойся, — прошептал он, сжимая её чуть сильнее. — Осталось совсем немного. Наверное, сейчас она действительно была самым счастливым человеком на свете. Всё, о чём она когда-то только мечтала, теперь было её: престижная работа, ребёнок, и мужчина, с которым не страшно смотреть в будущее. Да, путь к этому был трудным — колючим, болезненным, но он того стоил. После той самой аварии прошло много бессонных ночей, месяцев сомнений. Ещё долго она злилась на него, дулась, строила стену из холодных фраз. Но всё перечеркнул один визит — маленький мальчик с ямочками, точь-в-точь как у отца, вошёл в её кабинет с рисунком и неловко скомканным букетом полевых цветов. На обороте бумажного солнца был каракулями написан адрес: "дверь под номером 375". И с этого началась новая глава. — Готова? — прошептал Робин, останавливаясь. Реджина медленно стянула повязку с глаз, как будто боялась вспугнуть чары. Ткань упала, словно лепесток, и перед ней открылся почти сюрреалистичный пейзаж. Воздух вокруг был напитан ароматом пряной сосны, сырой древесины и чего-то медово-сладкого, будто лес сам притих в ожидании этого момента. Свет фонарей, расставленных полукругом, отбрасывал мягкие золотистые блики, превращая листву в мираж из янтаря. Но главное — прямо посреди поляны, между двух стройных кленов, возвышался широкий бордовый диван с выцветшими, но роскошными подушками, словно вытащенный из аристократичной гостиной и забытый посреди лесной сказки. Реджина не сразу смогла вымолвить хоть слово. Её губы приоткрылись, дыхание стало медленным, почти нереальным. Она обернулась, её пальцы машинально сжались в подоле лёгкого пальто. Рядом, между деревьями, висела белоснежная простыня — идеальный холст, натянутый так аккуратно, что казалось, он дышит вместе с ветром. Ветки покачивались над головой, как будто склоняясь к происходящему. — Кинотеатр в лесу?.. — прошептала она, голос дрогнул от эмоций, а на губах распустилась улыбка. В её взгляде смешались удивление, нежность и лёгкое недоверие, будто сердце отказывалось верить в такую интимную роскошь. — Это не просто кинотеатр, — ответил Робин, глядя на неё так, словно за весь год больше ни на что не смотрел. Его голос был хриплым, с оттенком трепета. — Сегодня годовщина. Ровно год с того момента, как ты вошла в мою жизнь. Я хотел, чтобы ты вспомнила, почему осталась. Он отошёл к проектору, и, щёлкнув переключателем, запустил пленку. Экран ожил. Первыми вспыхнули кадры: Роланд на качелях, солнце играет в его волосах. Потом — их утренник в садике, Робин с камерой, за кадром слышен её смех. Летний пикник. Реджина в шляпе, босая, в руках ягоды, на губах — сок и счастье. Пробежка на рассвете, где она кричит: "Я тебя обгоню, Локсли!". Он не успевал за ней, но именно тогда, вероятно, и влюбился по-настоящему. Потом экран почернел. На мгновение лес словно затаил дыхание. И появился он — Робин. Снято на фронтальную камеру. Он сидит на краю кровати, за спиной — мягкий свет из окна, в руках — та самая обезьянка, подарок Роланда. — Реджина, — начал он, голос был немного тише обычного, — я долго не мог решиться. Всё казалось не тем моментом, не тем днём... Но сегодня утром я проснулся, посмотрел на тебя, спящую, с этой игрушкой в руках, и понял: мне не нужно больше ждать. Ты — моя точка покоя. Моя гроза и моё солнце. Я хочу просыпаться с тобой каждое утро. Хочу чувствовать твои пальцы у себя на груди, когда ты ищешь тепло. Хочу видеть, как ты хмуришься от утреннего света, и приносить тебе кофе в постель, даже если ты скажешь, что он снова слишком сладкий. На экране мелькнули фотографии: кухня, где они вдвоём готовят блины, рисунки Роланда, их вечер в музее, прикосновения, которые остались за кадром. А потом снова он: — Я боюсь потерять тебя. Боюсь прийти домой и не услышать твой голос. Мне нужно, чтобы ты была рядом, когда я смеюсь, и особенно — когда молчу. Ты — единственная, кого я хочу любить без страхов и без масок. Где бы ты ни была, я всегда буду рядом. На экране внезапно появилась сцена из "Mamma Mia". Именно ту она когда-то мимоходом назвала своим любимым фильмом. Реджина не выдержала. Слёзы медленно потекли по щекам, будто кто-то распечатал плотно запертую боль и нежность одновременно. В груди потеплело, сжалось и расправилось. Она повернулась — и тут сердце её пропустило удар. Робин стоял на одном колене, под кронами деревьев, озарённый светом. В руке — маленькая коробочка из бархата. Его лицо не дрожало, но глаза блестели, как у ребёнка, впервые читающего вслух. — Реджина Миллс, — тихо произнёс он, — будь моей женой. Она не смогла вымолвить ни слова. Только кивала, и кивала, и кивала, пока губы сами не прошептали: "Да… Да! Робин, да!" Слёзы падали на его руки, когда она позволила себе нырнуть в его объятия, крепко обняв за шею. Он поднялся, и они слились в поцелуе — долгом, горячем, медленном, словно пытались вписать друг друга в собственную душу. Её пальцы скользнули в его волосы, его ладони нашли её талию, и всё в этом моменте было правильным. Там, посреди леса, где ветер нашёптывал благословения, а экран ещё тихо мерцал, они стали чем-то большим. Вместе. Навсегда. — Я люблю тебя, — прошептала она, голос дрожал, как крыло бабочки, но был чист. — И я люблю Вас, Миледи, — ответил он, и весь лес будто кивнул в знак согласия.