Мама, это мой жених

— Как маленькие, — Зелена плавно опустилась на стул, скрестив ноги и подперев подбородок ладонью. В её голосе звучала лениво-сытая насмешка, а уголки губ изогнулись в почти театральной улыбке. В этом взгляде читалось всё: понимание, веселье, и та самая неудобная, разъедающая неловкость, от которой хотелось провалиться сквозь пол. Жар стремительно хлынул к щекам Реджины, сердце предательски сбилось с ритма. Она резко глянула в сторону Робина — и увидела на лице мужчины слабую, почти раскаивающуюся улыбку. Глаза Локсли будто извинялись, но при этом светились — не смущением, нет, — а каким-то тихим восторгом, будто ему даже понравилось, что они были застуканы. Смущение болезненной волной накрыло Реджину с головой. Внутри будто разом вспыхнули десятки лампочек: нужно что-то сказать. Немедленно. Что угодно. Оправдаться. Отшутиться. Притвориться, что всё это не важно. — Оу, я просто… просто хотела попить воды, — запинаясь, пролепетала она и замотала головой, будто хотела стряхнуть с себя капли вина, смущения, воспоминаний. – Можете… продолжать. — Мы тебе не обезьянки, — процедила Реджина, изо всех сил стараясь держаться. Голос был натянут, как струна, и звенел так, будто готов был вот-вот сорваться на визг или смех — непонятно. Она уставилась на сестру исподлобья, сжала пальцы в кулаки и тут же отдёрнула взгляд, уткнувшись в столешницу, как будто та могла стать спасительным островом в этом кошмаре. Тишина сгустилась, заполнив всё пространство кухни вязким туманом. Она тяжело давила на грудь, мешая дышать. Зелена молчала, расправляя край одежды. Робин стоял спокойно, но чувствовалось — он готов вмешаться в любой момент. Если бы он не предложил выйти, она, возможно, действительно упала бы прямо здесь, в этой кухне, лицом в тарелку с мукой. Он наклонился к ней, его голос был едва слышным, но спокойным и уверенным: — Почему бы тебе не подняться? Я сам всё уберу. Правда. В этих словах было что-то успокаивающее, надёжное. На секунду она встретилась с ним взглядом — и в нём не было ни тени насмешки. Только тепло. Забота. Почти защита. Реджина кивнула. Не сказала ни слова, не оглянулась. Только одарила его благодарным, искренним взглядом — и ушла, стараясь, чтобы шаги звучали твёрдо, не дрожали. Она не знала, что Зелена провожала её взглядом до самого выхода из кухни — с той самой хитрой, дьявольской улыбкой, как будто всё в этой истории развивалось именно так, как ей хотелось. Девушка поднялась по лестнице быстро, почти не дыша — словно боялась, что, задержись она хоть на секунду, волна смущения догонит её и снесёт с ног. Добравшись до своей комнаты, Реджина тут же захлопнула дверь за спиной и опёрлась о неё спиной, позволяя телу расслабиться. Вздох — долгий, дрожащий, с каким-то хриплым оттенком — вырвался сам собой. Тишина. Настоящая, плотная тишина. Только слабый ветерок, прорывающийся через приоткрытое окно, гладил лицо и развевал тюль, играя с ним, словно с вуалью. В этой комнате можно было наконец дышать — по-настоящему, глубоко. В отличие от остального дома, насыщенного чужими голосами, ароматами духов и едкой тревогой — здесь всё было только её. Холодные стены, мягкий плед, шелест страниц забытой книги на подоконнике… И пустота, которую она так отчаянно пыталась на время принять за свободу. «Нельзя думать о нём», — как заклинание, пронеслось в голове. Она сразу же ухватилась за мысль, как за спасательный круг: нужно проверить телефон. Работа, Голд, статья от Пайпер. Всё, что угодно, лишь бы выдернуть себя из эмоционального месива, что только нарастало внутри. Реджина бросилась к сумке. Порывисто, без порядка — доставала вещи, клала обратно, снова вытаскивала, проклиная собственную рассеянность. Карманы — пусто. Куртка? Нет. Джинсы? Тоже ничего. Сумка снова. Несколько минут превратились в абсурдную охоту на призрачный объект. В конце концов, когда стало ясно, что телефон остался в машине, девушка бессильно опустилась в кресло, закинув ногу на ногу и вжавшись в мягкую обивку, как в укрытие. Ладонь скользнула по лицу, стирая напряжение. Только не думай. Не вспоминай его прикосновений, не вспоминай этот взгляд, губы, голос… Поцелуй. Она буквально оттолкнула воспоминание, словно физически. Почти грубо. Сердце билось у горла. Сестра могла всё понять. Она наблюдала за ними. Слишком внимательно. Слишком долго. А нормальная пара… нормальная пара не ведёт себя так, когда их застают врасплох. Там нет испуганных взглядов и горящих щёк. Там нет стыда. — Ты в порядке? — низкий голос, мягкий, как вино на ночь, обнял её слух. Он появился без стука, без предупреждения — будто был частью комнаты. Она не сразу повернулась, не сразу отреагировала. Только слегка приоткрыла глаза и, не скрывая усталости, протянула: — Вполне. Но было бы просто замечательно, если бы ты больше не позволял себе подобных… выходок. Её голос дрогнул на последнем слове, будто внутри звучала совсем другая фраза. Что-то менее упрёкнутое. Что-то более... близкое. — Прошу прощения, Миледи, — отозвался он с легкой, почти смущённой усмешкой и провёл ладонью по своим взлохмаченным волосам, заставив их встать дыбом. Его плечи были напряжены, но голос сохранял привычную мягкость. — Обещаю, такого больше не повторится. Она взглянула на него. Молча. Слишком долго. Затем поднялась, сбрасывая с себя остатки сна, неуверенности и приличия. Линия её плеч выпрямилась. В голосе появилась холодная решимость: — Я в душ. Кивок. Ничего лишнего. Он проводил её взглядом, не двигаясь с места. Только тогда, когда дверь ванной захлопнулась, Робин шагнул к креслу и опустился на край кровати. Снял кофту. Он откинулся назад, глядя в потолок. Что она делает с его головой? Каждая эмоция, каждый её взгляд, реакция, слово — всё это не вписывалось ни в какие шаблоны. Она была непредсказуемой, резкой, закрытой, язвительной. И в то же время — такой тёплой, ранимой, настоящей, что от этого хотелось… остаться. Хотелось забыть о договоре, забыть, зачем он здесь. Хотелось коснуться не тела — души. Её ядро. Заглянуть глубже. Задержаться. Он отчётливо помнил, кто поцеловал первым. Он не ожидал. Но он ответил. И это было не частью спектакля.

***

– Дорогая, мы уже не надеялись, что ты успеешь хотя бы к обеду, – Кора проговорила с нарочито лёгкой улыбкой, откусывая кусочек эклера с такой грацией, словно сидела не в семейной столовой, а на приёме у посла. Голос её был мягок, но глаза блестели едва заметным уколом ожидания, готовые схватить малейшее подтверждение своих подозрений. – Ей этой ночью было… не до сна, – не менее грациозно подтвердила Зелена, театрально подмигнув матери и, будто невзначай, отпила глоток сока из высокого бокала, взирая на сестру с лукавой невинностью в глазах. Реджина, в тот момент отломившая кусочек круассана, словно замерла на месте. В горле внезапно пересохло, и она медленно подняла взгляд. Как в замедленной съёмке, взгляд Коры поднялся от эклера к лицу дочери. В этих глазах, обычно ледяных и высокомерных, сначала промелькнуло удивление, которое быстро сменилось... тёплым, почти материнским любопытством. Почти. Но Реджина слишком хорошо знала этот взгляд. Он искал слабость. Девушка едва заметно нахмурилась, но прежде чем ситуация успела накалиться, Робин мягко, с идеальной долей участия, вмешался: – Когда мы вернулись, меня мучил голод, и я попросил Реджину приготовить мне что-нибудь, – его голос звучал просто, немного застенчиво, как будто бы он и сам смущён, что побеспокоил её среди ночи. Он заметил, как на лице Миллс вспыхнуло замешательство, и тут же решительно взял вину на себя, в том числе ту, которой даже не было. – Холодильник полон еды, – буркнул Грэг, не поднимая глаз от чашки с кофе, но с явной ноткой недоверия. Его интонация выдала всё: "Неужели из-за тебя кто-то в этом доме вдруг стал готовить ночью?" – Ну не находите в этом некий… оттенок романтики? – Робин слегка наклонил голову, на его лице появилась та самая улыбка, которая в большинстве случаев разоружала женщин в первые десять секунд. – Вполне мило, правда? Блины, ночь, голодный мужчина и прекрасная женщина на кухне… – Блины? – Кора резко подняла голову, брови едва не упёрлись в линию волос. Она даже не пыталась скрыть шок, который отразился в её голосе. В её представлении "Реджина" и "готовка" были несовместимы, как шампанское и кетчуп. – Да, – не моргнув, подтвердила Реджина, выпрямив спину и беря себя в руки. Она тянулась к эклеру так, будто этот жест внезапно придал ей уверенности. – Робин научил меня. Фраза прозвучала просто, но в ней была скрытая заявка: я делаю усилие, я учусь. Ради него. Ради нас. И хотя сама Миллс не могла бы точно сказать, ради кого именно она жарила эти блины в три ночи, сейчас — при взгляде матери — она готова была отстаивать этот маленький, мучительно неловкий, но всё же тёплый эпизод зубами. Дальше разговор действительно пошёл, как по сценарию, будто по нотам тщательно выстроенной партитуры. За столом воцарилась теплая, почти идиллическая атмосфера семейного утреннего застолья — кофе тонко парил в фарфоровых чашках, эклеры уютно лежали на блюде, а в воздухе витали остатки ночных недомолвок и утренних тайн. Но никто не говорил об этом — всё, как полагается: поверхностные улыбки, учтивые фразы и искусно подобранные темы для беседы. Всё выглядело обыденно, почти расслабляюще, и на какое-то мгновение Реджина даже позволила себе поверить, что всё это – настоящее. Что Робин действительно часть этой семьи. Что этот утренний кофе, его теплая улыбка и легкий треп — не игра, не спектакль, а просто… жизнь. Но стоило ей вспомнить ночной эпизод — руки, муку на пальцах, поцелуй — и внутри всё перевернулось. Она заставила себя улыбнуться. Вчерашний курьёз и вправду был… странным. Он щекотал нервы до сих пор, вспыхивал в памяти, как искра в сухой траве. Поздно ночью, лежа в кровати, она долго таращилась в потолок, выискивая в трещинках штукатурки хоть какие-то объяснения. В конце концов, она пришла к выводу: Робин, скорее всего, всё понял сразу. Заметил Зелену. И сделал единственное, что мог — подыграл. Молодец. Умеет действовать быстро. В это время Грэг, с привычной невозмутимостью, объяснял Робину детали предстоящего мальчишника. Его голос был ровный, чуть снисходительный, как у человека, который знает больше всех в комнате и не спешит этим хвастаться. Он жестикулировал чуть вальяжно, поигрывая вилкой и бросая короткие взгляды на Локсли, будто взвешивал его. Не как жениха — как возможного конкурента. Реджина замерла, внимательно прислушиваясь. Волнение, спрятанное глубоко под слоем холода, вдруг прорвалось. Её ладони стали влажными, и она медленно сжала пальцы в кулак под столом, стараясь не выдать себя. Она не представляла, к чему может привести эта встреча Робина и её родственников в неформальной обстановке. Один неловкий жест, одна неточная фраза — и маска треснет. Игра закончится. А что потом? Но, к счастью, тема мальчишника исчезла так же внезапно, как и появилась. Как вспышка на экране, не зацепившая плёнку. Теперь Зелена увлеченно рассказывала о доме, который они с Уиллом чуть было не купили. Её голос напоминал журчание ручья — лёгкий, с переливами, с улыбкой на концах фраз. Она говорила о высоких потолках, широких окнах, трёх каминах и густом лесу, что начинался прямо за участком. О том, как представляла там вечера у огня, книги, красное вино. Но затем всё это обернулось катастрофой: трещины в фундаменте, прогнившая крыша, странные запахи, сырость, грибок… Они вложили кучу денег в реконструкцию, но и через год дом всё ещё не был пригоден для жизни. Реджина слушала, удивляясь тому, как быстро в ней растворяется любая зависть. Те редкие моменты, когда она ловила себя на ревности к сестре — к её легкости, к смеху, к бесшабашной уверенности — сейчас таяли, как первый иней на солнце. Оказывается, даже у сияющей Зелены есть свои маленькие провалы. Свои трещинки. И Реджине вдруг стало от этого чуть легче. Не потому, что она злорадствовала. А потому, что это напоминало: идеальных нет. Даже если они блистают так, что слепят. Она украдкой посмотрела на Робина. Он внимательно слушал Зелену, но сидел немного ближе к ней. Так, как сидят не просто из вежливости. А потому, что ты в ком-то — якорь. Или потому что тебя к нему тянет. И в этот момент она поняла: что бы ни случилось дальше, этот день — уже стал частью чего-то большего. И вернуть его обратно уже нельзя.

***

— Боже, это точно конец всему, — взвыла Реджина, едва за ней захлопнулась дверь. Она бросила клатч куда-то в угол и почти повалилась на кровать, даже не утруждая себя тем, чтобы снять туфли. Матрас глухо скрипнул под её весом, а тело наконец позволило себе раствориться в усталости. — Почему я вообще ввязалась в это? — Не драматизируй, — раздался спокойный голос Робина. Он неспешно застегнул пуговицы на белоснежной рубашке и накинул тёмно-серый пиджак. Свет от настольной лампы мягко подсвечивал его лицо, создавая ощущение уюта, будто он был не псевдоженихом на грани разоблачения, а мужем, собирающимся на деловую встречу. — Я не буду пить, не буду соваться в центр внимания и, уж конечно, не стану заводить разговоры о щекотливом. Он подошёл к кровати и опустился перед ней на колено, словно рыцарь перед королевой, и бережно снял с её ног чёрные замшевые лодочки. Его пальцы были тёплыми, уверенными, но движения — предельно мягкими, почти заботливыми. Реджина лишь закрыла глаза и выдохнула, позволяя себе на пару секунд раствориться в этом жесте. — А лучше, — продолжил Робин, выпрямляясь, — забьюсь в уголок, вооружусь телефоном и буду оповещать тебя обо всём, что происходит. Ты получишь оперативные сводки прямо с поля боя. Ну, если твоя величественная особа позволит, конечно. Он улыбнулся, и ямочки на щеках вновь вынырнули сквозь лёгкую щетину, как два предательских доказательства того, что этот мужчина — опасен. Опасен в своей искренности, опасен в обаянии. Опасен для неё. — Этот зоопарк в миг нас раскусит, — буркнула она и села, скрестив ноги. Волосы немного растрепались, одна прядь упала на лицо, и она раздражённо заправила её за ухо. — Почему я раньше об этом не подумала? — Потому что была слишком занята построением идеальной легенды, — Робин прищурился. — Или потому что в глубине души ты надеялась, что всё пройдёт без сучка и задоринки. — Может, сказать, что ты опять отравился? — в её голосе появился сарказм, но и с оттенком страха. Страх, что всё выйдет из-под контроля. — Я смотрю, ты прям привязываешься к этому образу. Не пора ли его запатентовать? — он склонил голову набок, весело поблёскивая глазами. — Или выпустить линию футболок с надписью «Мой жених снова траванулся». — Что-то ты слишком часто страдаешь поносом, Локсли, — устало вздохнула она, уткнувшись лицом в ладони. — Ну, если честно, это звучит как стратегия выживания. Несколько минут на катере, театральное «О боже», и я исчезаю в закат, оставляя всех в ужасе и растерянности. Он сел рядом, и кровать тихо прогнулась под его весом. Их плечи почти касались. Тишина между ними была мягкой, обволакивающей. Реджина украдкой посмотрела на него. Он был спокоен, расслаблен, но всё равно в его взгляде была настороженность — как у человека, находящегося на минном поле. — Ну побуду там немного и уйду, — наконец сказал он, теперь уже тише, — если всё станет… слишком. — «Слишком» — это уже, — прошептала она. Её голос дрожал, и она быстро отвела взгляд. Вечеринка на катере. Словно сцена из старого фильма, где всё кажется глянцевым, безупречным, но стоит чуть приблизиться — и ты видишь трещины на декорациях. Как можно сбежать с катера? Прыгнуть в воду? Закатить истерику? Сделать вид, что потеряла сознание? Она даже не знала, кто именно опустошил счёт ради этой показной роскоши, но была уверена — кто-то хотел блеснуть. Перед соседями. Перед собой. Или, что хуже всего, перед ней. Её ладони снова стали влажными, и она машинально вытерла их о платье. — Знаешь, — медленно произнёс Робин, — я бы, наверное, и сам не поверил, что втянусь во всё это. Но почему-то… я не хочу облажаться. И не только из-за денег. Его голос прозвучал почти искренне, настолько, что она заставила себя не повернуться. Не посмотреть ему в глаза. Потому что если сейчас она увидит там то, чего боится, — этой гранью будет не остановиться. — Нам всем не хватает кислорода в этом доме, — прошептала она, — и я не про воздух. — Выпей, расслабься... Можешь запихнуть пол своей зарплаты в трусы какому-нибудь стриптизёру, — с ленивой полуулыбкой проговорил Робин. Его голос звучал спокойно, чуть приглушённо, но в нём таилась насмешка, словно он намеренно дразнил её, выманивая на эмоции. В комнате послышался короткий смешок — мягкий, усталый. Такой, что вырывается у человека, находящегося на грани истощения, когда сарказм становится единственным спасением от нервного срыва. — Можно мне письменное разрешение? — Реджина приподняла бровь, театрально сложив руки на груди, будто требовала официальный документ с подписью и печатью. — Я не хочу быть причастным к изнасилованию несчастного мужчины, — он с притворным ужасом развёл руками и подмигнул, — Потом скажут, что это я тебя подтолкнул. А я просто хотел тишины и блинов. — Хм, — девушка сделала вид, будто серьёзно обдумывает его слова. Она склонила голову, уложила локоть на колено и приложила палец к губам. — Меня посадят… И мы будем избавлены от этого чёртового спектакля. — Отличный план, — Робин подался вперёд, локти на коленях, руки сцеплены в замок. Его голос понизился, и в нём зазвучала едва уловимая мягкость. — Или можешь сказать правду. Что у тебя действительно был парень. Умный. Амбициозный. Привлекательный, конечно. Но совершенно не подходящий для твоих предков. Потому ты и выдумала более… презентабельного. А потом поняла, что таких в природе не существует. И остался один выход — нанять меня. Он сказал это почти с насмешкой, но между строчек пробивалась странная грусть. Словно он и правда верил, что стал чьим-то жалким компромиссом. Реджина резко поднялась, подошла ближе, остановилась на расстоянии вытянутой руки. В её взгляде загорелось что-то острое, почти жгучее — смесь уязвимости, раздражения и неосознанного желания защититься. — Тебе пора выходить, — отчеканила она. Серьёзность буквально сочилась из её прищуренных глаз, натянутых плеч, и тени на лице, будто вырезанной из камня. В этот момент она больше походила на боевую статуэтку, чем на уставшую женщину, запутавшуюся в собственной жизни. Робин поднялся, но не сразу направился к двери. Он замер перед ней, выжидая. Казалось, он собирался сказать что-то важное, но передумал. Его глаза пробежались по её лицу — скользнули по губам, подбородку, щекам, остановились на глазах. Там, за холодом, скрывалась буря. Он чувствовал это. — У тебя дрожат пальцы, — мягко заметил он, указывая на её руку. Реджина непроизвольно сжала кулак, скрывая дрожь. — От усталости, — буркнула она. Он кивнул, будто принял её ложь за правду. И всё-таки, прежде чем выйти, снова посмотрел на неё — уже без ухмылки. Без флирта. — Не забывай, Реджина. Ты выбрала меня не потому, что я — идеал. А потому что я хотя бы настоящий. — И с этими словами он скрылся за дверью, оставив после себя тёплый след в воздухе и тревожный укол где-то под рёбрами.

***

Музыка рвала колонки, будто пытаясь прорваться в самое сердце каждого, кто оказался в этом зале. Бас бил по грудной клетке с такой силой, словно хотел сбить дыхание, а высокие ноты взлетали до самого купола потолка, смешиваясь с пьяным гулом женских голосов, смеха, вздохов и восторженных выкриков. Зал был похож на роскошный аквариум с перегруженным декором — в стеклянных нишах плавали лениво переливающиеся золотые рыбки, в углах сверкали драпировки из шелка, потолочные люстры испускали мягкое янтарное сияние. Праздничная атмосфера разлетелась по углам, осела на барной стойке, стекала по бокалам и скользила по плечам гостьям. Полсотни женщин, одетых с претензией и вкусом, сгрудились в одном месте, словно в едином голодном порыве. Все они окружили «пожарника» — статного, загорелого мужчину в униформе, которую он постепенно терял под одобрительные крики публики. Его мускулы блестели в свете прожекторов, движения были хищно-сексуальны, доведены до автоматизма, как у циркового зверя, знающего, в какой момент сорвать аплодисменты. А Реджина сидела в тени. Отстранённая, почти отрешённая, как будто весь этот спектакль происходил на экране кинотеатра. Её столик у окна был словно островок спокойствия в этом неоновом бедламе. Перед ней стояли три пустых бокала с розоватым налётом на дне — коктейль был сладким, с какой-то странной перечной горечью, но к третьему глотку его вкус терял всякое значение. Рядом тарелка с закусками — она съела половину крошечного канапе и оставила остальное без внимания. Её подбородок опирался на руку, взгляд был рассеянным, но живым — она наблюдала за происходящим с тонкой усмешкой, с тем выражением лица, каким смотрят нелепую, но качественно снятую комедию. Особое удовольствие доставляло лицезреть отчаянные попытки тётушки Марты — слегка подгулявшей дамы с солидным состоянием — совратить молоденького бармена, который то ли не понимал намёков, то ли мастерски их игнорировал. Реджина потянулась к коктейлю, хрустнула льдом зубами и снова втянула алкоголь через соломинку, когда почувствовала чьё-то приближение. Интуиция сработала быстрее зрения — спина напряглась, пальцы сильнее сжали бокал. — Скучаешь? — голос был мужской, поставленный, с намеренным хрипотцой. Слишком постановочно. Она повернула голову и её взгляд тут же упал на кожаные трусики с металлическими заклёпками. Подпоясанная мускулистая фигура наклонилась чуть ближе. Мужчина стоял уверенно, как будто уже заранее знал, что её вытащит на танцпол. Возможно, он делал это сотни раз. Возможно, у него был сценарий для каждой. — Боже, как банально, — Реджина скривила губы и медленно потянула через соломинку последний глоток, — Подкат не удался. Можешь идти дальше. Она снова отвернулась, будто его больше не существовало, но его ладонь уже скользнула к её запястью. Не грубо — решительно. Как будто она не могла сказать «нет». Как будто её согласие и не требовалось. Он повёл её на середину зала — плавно, красиво, с лёгкой ухмылкой. Секунду она сопротивлялась. Следующую — поддалась. Поначалу движения казались театральными, отточенными до автоматизма. Танцовщик двигался вокруг неё, как большой хищный кот, а она — как будто добыча. Но потом музыка медленно влилась в кровь, алкоголь окутал мягким дурманом, и всё остальное исчезло. Тело отозвалось — каждое движение, каждое касание ткани о кожу, каждый резкий вздох в такт ударам барабана. Её руки сами нашли ритм, бедра двинулись в ответ, дыхание стало прерывистым. Мир сузился до света, звука и движений. Она забыла о матери, о Локсли, о Хантере, обо всей этой глупой игре в невесту. Сейчас она была просто женщиной. Горячей. Пьяной. Свободной. Смех вырвался из груди, искренний, лёгкий. Слова стали ненужными. Только музыка, тело и тепло — вот что сейчас имело значение. Больше ничего. — Реджина! — кто-то вцепился в её руку с неожиданной силой, рванув её из гущи музыки, из сладкой пелены забытья, из танца, который наконец-то позволил ей дышать. — Мама?! — взвизгнула она, моргнув и вырвавшись из ритма. Музыка всё ещё звучала, но теперь казалась далёкой, неуместной, чужой. Кора стояла рядом, как статуя с идеально уложенными локонами и каменным лицом. В её глазах не было ни гнева, ни ярости, как ожидала Реджина. Там был холодный контроль, натянутая нить терпения. Женщина даже не смотрела на дочь — её взгляд скользнул по танцующему залу, задержался на танцоре, потом вновь вернулся к Реджине. — Проверь телефон, — коротко бросила она, не повышая голос. Реджина нахмурилась, но машинально сунула руку в карман пальто. Вибрации, которые она не заметила раньше, теперь стали почти физически ощутимыми. Экран горел тревожными цифрами: три пропущенных вызова. Два новых сообщения. Всё от неизвестного номера. — Выйди на улицу, — сдержанно, но с нажимом, произнесла Кора и развернулась, не дожидаясь ответа. Она хотела возразить, спросить, что происходит, но что-то в голосе матери, в её жестах — точных, будто вымеренных циркулем, — заставило Реджину замолчать. Словно всё вокруг внезапно потемнело, как перед бурей. Накинув пальто, которое небрежно соскользнуло с вешалки и оказалось длиннее её короткого платья, она шагнула за дверь. Шум вечеринки мгновенно стих, как только закрылась дверь. Остался лишь ветер. Он хлестнул по лицу, заставил платье прилипнуть к ногам, а тонкую кожу на шее покрыться мурашками. Она только собралась достать сигарету — ей хотелось хоть какого-то якоря в этой дурной ситуации, — как вдруг… — Кофе? — раздалось сзади. Голос был до боли знакомый. Хрипловатый, чуть ленивый, но с тем напряжением, которое подсказывает: этот человек пришёл не просто так. Реджина обернулась. И едва не выронила сумку. — Или… чего-нибудь покрепче? — добавил он, шагнув из тени, словно её худшее воспоминание решило приобрести форму. — Что ты… — голос сломался. Она замерла. Побледнела так, что даже яркий румянец, тщательно нарисованный перед вечеринкой, исчез. — Что ты здесь делаешь? Он не ответил сразу. Просто смотрел. Его глаза, прежде мягкие, теперь были затянуты какой-то сдержанной болью. Он выглядел так, словно ему пришлось пройти через весь город пешком, чтобы быть здесь. — Пришёл поговорить, — наконец сказал он, медленно приближаясь. — Нам не о чём говорить. — Она отступила на шаг, инстинктивно. Всё тело напряглось, будто предупреждая её: беги. Но он был быстрее. Одним движением он оказался рядом, его руки сомкнулись на её талии, крепкие, знакомые. Пахло кожей, дождём и каким-то приторным одеколоном, который она когда-то ненавидела. — Что ты творишь?! — взвизгнула она, изо всех сил пытаясь вырваться. Но он держал её, как будто от этого зависела его жизнь. — Я скучал, — прошептал он ей на ухо. Его дыхание обожгло кожу, заставило дрожь пробежать по позвоночнику. — А я — нет! — она снова рванулась, ударила его в грудь, но он даже не отшатнулся. Только сильнее сжал. — Послушай меня… — Нет! — теперь голос был громким, почти истеричным. Она закрутилась в его объятиях, но он держал, будто стальные обручи. — Отпусти меня, Грэм! — Реджина… я люблю тебя. Тишина. Бесконечная, как затишье перед грозой. Она замерла. Его слова были словно удар током — заставили сердце сбиться с ритма, грудную клетку сжать. Потом смех. Горький, отстранённый, надломленный. — Ты издеваешься? — она посмотрела на него, как на сумасшедшего. — Спустя всё это время? После всего, что было? — Когда ты ушла, — он тяжело сглотнул, — я будто перестал дышать. Всё вокруг стало серым. Я не знал, что делать… — Браво. — Она шагнула назад, как актриса, аплодирующая чужому провалу. — Где ты выучил эту чушь? В сборнике цитат для разбитых сердец? — Ты когда-нибудь выслушаешь меня до конца? — Я… Но он не дал ей договорить. В следующее мгновение он притянул её к себе. Их губы столкнулись — не мягко, не нежно. Это было, как лезвие о лезвие. Горячо, больно, яростно. Реджина сначала застыла, ошарашенная. Потом зашипела, как кошка, и начала вырываться. Его губы терзали её, тянули, прикусывали. Он жаждал прощения, близости, власти — всё и сразу. А она отталкивала. Сражалась. Пальцы вонзились ему в грудь. Её колено едва не нашло себе достойную цель, когда... — Эй! — голос разорвал ночь, как гром, впившийся в тишину лезвием. Реджина вздрогнула. Не столько от звука, сколько от силы, с которой её выдернули из кошмарного транса. Она резко отстранилась от Грэма, спотыкаясь о собственные каблуки, вырвала себя из его рук, как птица, освободившаяся из клетки. Грудь ходила ходуном. Её дыхание было рваным, будто кто-то только что вытащил её с глубины — мокрую, дрожащую, полную страха и злости. Губы саднили, как после ожога, и не столько от поцелуя, сколько от унижения, которое она только что пережила. Сначала она ничего не видела — свет уличного фонаря бил ей в глаза. Но когда тень двинулась вперёд, когда фигура отделилась от темноты — она узнала его. Робин. Он шёл медленно, шаг за шагом, как буря перед ударом. Кулаки были сжаты так крепко, что побелели костяшки. Его челюсть ходила, будто он сдерживал желание выругаться. А глаза… глаза были как лед, как сталь, как снайперский прицел. Без лишних слов. Без пафоса. И в следующую секунду всё произошло. Хантер даже не успел выпрямиться, как кулак Робина впился ему в скулу. Резко. Жёстко. Точно. Грэм рухнул, как марионетка, у которой перерезали нити. Глухой звук тела о мостовую отозвался гулом в висках. На несколько мгновений повисла мёртвая тишина. Только дыхание Реджины — частое, болезненное, дрожащее. Робин стоял над поверженным, как древний защитник. Не торжествуя. Не глядя вниз. А потом — медленно, всё ещё не сводя глаз с врага — повернулся к ней. — Ты в порядке? — его голос был нежен, но внутри чувствовалась стальная нить, сдержанность, за которой пряталась ярость. Реджина попыталась кивнуть. В горле пересохло. Она моргнула, проглотила воздух, будто от этого могла прийти в себя. Кивнула ещё раз, чтобы закрепить ощущение, что она здесь, цела, дышит. Она увидела, как его взгляд упал на её губы — покрасневшие, опухшие. Его ноздри чуть раздулись, но он ничего не сказал. Она подошла ближе. Не спеша. Осторожно, словно приближалась к чему-то настоящему, безопасному. Её пальцы скользнули в его ладонь. Захотелось уцепиться, вцепиться — чтобы не соскользнуть обратно в ту дрожащую тьму, где она только что была. — Пошли, — прошептала она. Голос сорвался, но она не стала его поправлять. — Он… он не стоит того. Робин сжал её руку чуть крепче. Словно говорил: «Я здесь». И они пошли. Не оборачиваясь. Оставляя за спиной мужчину, который однажды казался ей будущим. Оставляя за собой крик, которого так и не прозвучало. По мокрой мостовой, под ночным небом, в котором горели редкие звёзды. Шаг в сторону новой правды. Шаг в сторону себя. Шаг — вместе.

***

Вечерняя прогулка перед сном оказалась тем редким моментом, когда душа наконец догоняла тело, — уставшее, обессиленное, но всё ещё идущее вперёд. Город спал, затаив дыхание. Небо, усыпанное тусклыми звёздами, казалось тёплым одеялом, накинутым на плечи улиц. Лёгкий ветер поднимал подол пальто, трепал волосы, касался щёк, словно кто-то гладил по лицу прохладными, почти заботливыми пальцами. Они шли молча. Но это было не то молчание, что режет по живому. Это было уютное, тихое соседство. Как музыка без слов. Как молчаливая молитва. Он не отпускал её руки — и именно это, это простое соприкосновение, давало ощущение, что всё не зря. Что кто-то рядом. Что она не одна. Реджина поймала себя на мысли, что до сих пор чувствует отпечатки прошлого на губах — острые, как порез. Но рука в её ладони — живая, тёплая, уверенная — вытесняла эти остатки. Большой палец Робина неторопливо гладил её кожу, будто пытался стереть остатки боли, вытравить с памятью ту давку чувств. Это было так по-домашнему... так опасно. Её сердце всё ещё било слишком быстро, но уже не от страха. Она молчала, боясь спугнуть хрупкое равновесие, которое возникло между ними. Пока он не заговорил. — Как насчёт лёгкого перекуса? — голос был низким, слегка хриплым от усталости, но с оттенком легкости, почти игривым. Она моргнула, будто только что проснулась. — У меня совсем нет денег, — пробормотала Реджина, чувствуя, как уголки губ сами ползут вверх. — Угостить вас, Миледи, будет честью для меня, — с серьёзностью средневекового рыцаря проговорил Робин, изящно приподнимая подбородок. Глаза его в этот момент блестели весёлым огнём, и Реджина едва не рассмеялась вслух. — Чем, например? — спросила она, засунув свободную руку в карман плаща, чуть прикусив губу. — Даже не знаю… Что предпочитает моя… любовница? — он вытянул слово, сделав из него нечто между дразнящим признанием и вызовом. Она закатила глаза и сморщила нос, притворяясь возмущённой: — «Любовница», правда? Ну ладно... Сейчас слишком поздно для кафешек. И для приличных ресторанов тоже, — голос стал заговорщицким, — Как насчёт бургеров? Настоящих. С жиром. С сыром, который тянется. С соусом, от которого пачкаются пальцы. Без претензий. Просто вкусно. — Я надеялся на что-то более изысканное, — протянул он, вздохнув с театральной грустью. — Фрикадельки из копчёного лосося, салат из авокадо… ну или хотя бы мексиканская похлёбка с кинзой и лаймом. — Кто ты вообще такой? — рассмеялась она, — Откуда такие познания в кулинарии? — Знакомая повар. Работает в одной французской забегаловке, — пожал он плечами, словно это была сущая ерунда. — «Французская забегаловка» звучит как оксюморон, — хмыкнула она, — Что это вообще за место? Бистро с тремя звёздами Мишлена? — На самом деле это ресторан на одной из узких улочек в Париже, — протянул он с полуулыбкой и зевнул, потянувшись, как кот. — Маленький. Со скрипучими деревянными стульями и потрескавшейся штукатуркой. Но еда… — он мечтательно закатил глаза. — Там такие тарталетки с креветками… Ммм... Реджина засмеялась — звонко, искренне. Смех сорвался, как пузырь шампанского. Впервые за долгое время ей было действительно легко. Робин, этот непонятный, дразнящий, тёплый человек, действовал на неё, как антидот. Против прошлого. Против лжи. Против страха. — Ладно, давай просто найдём ларёк, — сказала она. — Один раз можно и забыть про принципы. Надеюсь, твой желудок переживёт булку с котлетой. — Я всё же предпочёл бы фуа-гра, — хмыкнул он, — но ради тебя… потерплю. Девушка вовремя заметила небольшой лоток с облупившейся вывеской, висящей под углом, словно он существовал здесь ещё до изобретения кетчупа. В воздухе витал манящий запах поджаренного хлеба, жира и чего-то тревожно знакомого — как воспоминание о студенческих ночах, где еда не делилась на «полезную» и «опасную», а просто должна была быть горячей. Реджина резко свернула с тротуара, потянув за собой Робина. — Ты уверена, что хочешь это? — с нескрываемым ужасом спросил он, уперевшись взглядом в пластиковое меню, где буквы едва держались на липкой поверхности. — Конечно. Всё в жизни должно быть сбалансировано: один вечер — устрицы, другой — бургер с луком, который потом будет пахнуть неделю, — усмехнулась она, доставая бумажник. — Напомни мне не целовать тебя потом, — пробормотал он, делая шаг к окну выдачи. Заказ был готов быстро, подозрительно быстро — как будто эти бургеры ждали их всю жизнь. Они взяли бумажные пакеты и направились к ближайшей лавочке. Свет фонаря падал пятном на асфальт, отбрасывая мягкие тени. В этой простой, почти нелепой обстановке было больше настоящего, чем во всех глянцевых интерьерах её матери. — Надеюсь, это съедобно, — пробормотал Робин, развернув упаковку с таким видом, будто вскрывал ящик Пандоры. — Ого, неужели Робин Локсли боится булки с сыром и котлетой? — Реджина рассмеялась, облизнула губы и откусила солидный кусок. Соус тут же капнул на бумагу, мясо оказалось сочным, а булка — приятно хрустящей. Она прижала ладонь к губам, сдерживая стон удовольствия: — Ох… это преступно вкусно. Он скосил на неё взгляд. Потом, медленно, словно соглашаясь на сделку с дьяволом, откусил свой первый кусок. И замер. — Чёрт возьми, — выдохнул он. — Это чертовски вкусно. — Говорила же, — она довольно усмехнулась, вытряхивая из пакета картошку. Они сидели и ели молча, но в этом молчании больше не было неловкости. Только жар бургера в руках, шорох обёртки, и тёплая ночь, наблюдающая за ними свысока. — Кстати, — заговорила она уже позже, когда упаковки были пусты, а пальцы пахли луком и специями, — почему ты сбежал с мальчишника? Он повернул голову, губы его всё ещё блестели от масла, а взгляд был на удивление спокойным. — Вообще-то, я хотел избавить тебя от волнения. По поводу твоего… зоопарка. Они оказались довольно милыми после третьей рюмки. Особенно Грэг. Правда, поначалу он предложил сыграть в «кто быстрее выпьет»... Это было опрометчиво. — Да уж, — Реджина закатила глаза, — мои ещё в караоке пытались петь. Вот ты просто представь: Зелена, поющая “Like a Virgin”, и мама, отплясывающая рядом… Это было шоу века. — Я был окружён толпой стариков, которые так и норовили споить меня, — с ухмылкой сказал Робин. — Один даже пытался выяснить, не из Швейцарии ли я, потому что у меня «слишком правильное лицо». — Ты, наверное, поначалу паниковал, — заметила она с лёгким смущением, вспомнив, как нервничала сама. — Нет, паникой у нас обычно страдаешь ты, — поддел он, наклоняя голову и глядя на неё из-под бровей. — Я уже привык. — Грубиян, — буркнула она, но не смогла не улыбнуться. Именно в такие моменты, между шутками, между укусами и взглядами, между сарказмом и теплом, Реджина чувствовала, как опасно быстро начинает стираться та чёткая граница, которую она сама выстроила между ними. И как незаметно становится важно, чтобы он продолжал быть рядом.

***

Они уже подходили к дому. Ночь обволакивала улицу густым бархатным покрывалом, убаюкивая окрестности тишиной. Где-то вдали лай собаки тянулся, как эхо. Реджина глубоко вдохнула прохладный воздух, надеясь, что вечер наконец завершится. Она собиралась незаметно проскользнуть в дом, оставить пальто на подлокотнике кресла, скинуть каблуки и забыться в своём укромном, безопасном убежище. Но её замедлил свет. Тёплый, чуть приглушённый, исходящий из кухни. Тот самый — с намёком на что-то живое, тревожное. Миллс нахмурилась. Кто мог сменить бурбон на мятный чай так поздно ночью? Рука потянулась к дверной ручке. Скрип. Она вошла. Пальто привычно слетело с плеч и было брошено на кресло. Каблуки, сдавленные усталостью, с тихим стоном остались на ковре. Стопы ныли, но интуиция кричала — не отдыхай. Иди. Проверь. Она подошла ближе. К звукам. К голосам. — И на кой я во всё это влез? — усталый, раздражённый голос Грэма врезался в воздух. Реджина застыла, как вкопанная. Осторожно, на цыпочках, подошла ближе к косяку двери и прижалась к стене. Сердце глухо бухало в ушах. — Так никто же не заставлял! — ядовито прошипела Кора. Холод в её голосе был ледяным. — Хорошо. Может, мне сделать ей ещё одно предложение? — теперь голос мужчины звучал обессиленно, как у сломанного человека. — С такими вариантами, у тебя нет шансов, — Кора не оставляла места на сочувствие. В её интонации было презрение, тщательно припрятанное под маской заботы. — Тогда что вы от меня хотите?! — сорвался Грэм. И в этом вскрике была настоящая боль. Отчаяние. Реджина вцепилась в косяк. Её пальцы побелели от напряжения. — Это ты развёл весь этот фарс! Никто не просил тебя прыгать в койку сразу с двумя, — и эти слова, обрушившиеся с губ её матери, впились в спину ледяными иглами. Её, Реджины, мать. Так спокойно. Так цинично. Висок защемило, как от удара. Внутри что-то треснуло. — Если я действительно так сильно достаю вас, то можете просто послать меня — и дело с концом! — Грэм будто бился в стену, пытаясь вырваться из паутины. — Ты не можешь всё так бросить. Впутался в игру — добеги до финиша, — процедила Кора. Её голос был как удар кнута. — Да она никогда не простит меня! — взвыл он. — Когда вы наконец успокоитесь?! У неё есть этот смазливый парнишка, пусть и кувыркается с ним! Только лишний стресс и нервотрёпка! Сердце Реджины билось где-то в горле. Её затошнило. Она знала, что за "смазливым парнишкой" скрывается Робин. А за "стрессом" — она сама. — Мой «стресс» исчезнет тогда, когда она наконец одумается и бросит этого довольно-таки непонятного мужчину, — медленно, отчеканивая каждое слово, ответила Кора. Спокойствие хищника перед прыжком. — Если ты считаешь это всё ложью, то нужно быть довольно хорошими актёрами, чтобы поставить такой спектакль и продолжать так мастерски играть свою роль, — пробормотал Грэм, и его голос теперь звучал почти с насмешкой. Почти с восхищением. А потом раздалось: — Если бы ты не соскочил и не сделал ребёнка Зелене, мы бы давно уже закончили. Тишина. Пауза. Мир рухнул. — Что?.. — выдохнула Реджина вслух. Без участия разума. Просто рефлекс. Она сделала шаг вперёд. Громкий. Достаточный, чтобы всё внимание переместилось на неё. В кухне повисло молчание. Грэм застыл, глаза округлились. Кора побледнела. — Мы… — растерялась Кора, впервые за долгое время потеряв контроль над ситуацией. Её лицо побледнело, как если бы кто-то стёр с него уверенность ластиком. — Давайте, расскажите ей наконец всю правду, раз она уже знает половину, — голос Грэма прозвучал почти злорадно. Он больше не играл роль — не лгал, не прикрывался. И, похоже, с облегчением позволил всей мерзости выйти наружу. — Заткнись! — взорвалась Кора, её голос стал острым, как лезвие ножа, которым она годами вскрывала чужие слабости. — Нет-нет, продолжай, — голос Реджины был спокоен, почти пугающе ровен, но в этом спокойствии было что-то безжалостное, предельно холодное. Словно она больше не была дочерью, а стала судьёй. Она не моргала, глядя матери прямо в глаза. Те самые глаза, в которых когда-то искала любовь, одобрение, понимание. Теперь они были чужими. Пустыми. Полными лжи. Что-то внутри Реджины медленно, но неумолимо ломалось. Как фарфоровая кукла, у которой трещина идёт от сердца вверх, к горлу, к глазам. — Зелена… — выдохнула она, почти беззвучно. Имя, которое теперь резало, как стекло. — Она ждёт от него ребёнка, да? Не вопрос. Утверждение. Знание, которое стало смертельным уколом. — Моего жениха… — усмехнулась она. Не весело. Смешно-горько, будто над выдуманным ею самой спектаклем, где она играла главную роль — наивной дурочки. Молчание повисло в комнате густым, душным туманом. Никто не торопился опровергать. Никто не бросился отрицать. Ни единого звука. И это молчание оказалось оглушающим. — Знаете… — голос Реджины стал тише, но в нём звенело что-то стальное. — Нужно быть на редкость глупыми и самонадеянными, чтобы обсуждать ЭТО на нашей кухне. В нашем доме. Тем более — зная, что я ушла с вечеринки, и могу появиться в любую секунду. Она сделала шаг вперёд. Но такой силы в ней не было, пожалуй, никогда. Даже воздух будто шарахнулся назад, пропуская её вперёд. Слёзы подступили к глазам, но она не позволила им пролиться. Они лишь затуманили взгляд, сделав его стеклянным, похожим на тот, что бывает у актрис, играющих отчаяние. Но Реджина не играла. — Ты не должна была это знать, — пробормотала Кора, словно это хоть как-то могло выправить ситуацию. Как будто тайна имела срок годности и просто немного раньше всплыла на поверхность. — Но теперь знаю, — отрезала девушка. — И этого достаточно. Она сжала кулаки — так сильно, что ногти вонзились в ладони. Белые костяшки пальцев, красные отметины, дрожащие губы… Всё кричало о боли. О предательстве. Но голос её остался ясным. — Мне... мне тошно смотреть на вас, — сказала она медленно, с трудом сдерживая сдавленный ком в горле. — Мне отвратительно дышать с вами одним воздухом. От вас несёт ложью… годами. И я, как дура, верила. Вы построили целый театр, и я даже не догадывалась, что стою на сцене. Видеть их больше не было сил. Эти лживые, лицемерные, выточенные маски, прикрывающие бездушные глаза и хищные рты, напомнили ей об античной трагедии — только тут сцена была настоящей, а боль не игрой. Она не ждала оправданий. Даже намёка на объяснение. Её кожа, будто вспоминая каждую ложь, покрылась мурашками. Реджина развернулась и почти бегом понеслась в свою комнату, громко хлопнув дверью. Если бы могла — заперлась бы изнутри на сто засовов. От всех. От мира. От себя. Как же они осмелились? Думали, что смогут по-прежнему дергать за ниточки, держа её на коротком поводке, как послушную марионетку? Смешно. Жалко. На дворе двадцать первый век, а она всё ещё должна была плясать под музыку, которую сочинили за её спиной. Сколько можно? Всё это было похоже на дикий фарс: декорации, актёры, сценарий — вот только героиня внезапно сбежала с пьесы, потому что ей осточертела эта роль. «Где любовь?» — закричала мысль внутри. Хоть капля? Хоть отблеск? Где-то между фальшивыми улыбками, холодными советами и сплетёнными интригами — была ли там хоть крошка настоящего чувства? Нет. Лишь пощёчина — звонкая, унизительная. Лишь ушат ледяной воды, расплескавшийся по позвоночнику. Она чувствовала себя обнажённой, вывернутой наизнанку, стоящей под ослепляющим светом чужих ожиданий. И главное — это не случайная ошибка, не промах. Это всё было спланировано. Многоходовка. Хладнокровная партия, где её сердце было всего лишь разменной пешкой. И вот она здесь. У себя. Но даже эта комната, раньше кажущаяся безопасной, казалась сегодня тесной, как клетка. Воздух тяжело врывался в грудь. Глаза щипало от слёз. Она встала к окну, на секунду подумав, что, быть может, ветер развеет всё это. Оказалось — не развеет. — Реджина? — прозвучал голос. Она вздрогнула. Тело откликнулось быстрее разума. Девушка резко обернулась — и замерла. Не одна. Она не одна. В её комнате стоял мужчина. Высокий, полураздетый, с мокрым полотенцем, лениво обвивающим бёдра. Капли воды скользили по его обнажённому торсу, словно подчеркивая рельефный рисунок мускулов. Реджина машинально провела взглядом по нему, и внутри что-то ёкнуло. Могло бы быть комично, если бы не было так горько. Робин. Тот, кого она сама впустила в этот абсурд. Стук в дверь вернул её к реальности. — Не открывай, — выдохнула она. Голос сорвался с хрипом. — Прошу… Он ничего не ответил, только кивнул. И этого оказалось достаточно. Он услышал мольбу. Уважил её. Не стал задавать вопросов. Не стал лезть туда, где боль ещё не остыла. Робин просто отвернулся и пошёл к комоду, доставая из него рубашку и брюки. Движения были неторопливыми, как будто он давал ей пространство — метафорическое и буквальное. А она... она сидела на краю кровати, пытаясь собрать себя из осколков. В памяти всплыл тот день в сентябре. Картины. Галерея. Случайная встреча. Или ей только казалось, что она была случайной? Теперь всё приобретало новый смысл. Новый цвет. Грязный, как размытая акварель, когда на холст выливают воду. Кора. Конечно, это была она. Кто же ещё? Реджина уставилась в пол, сцепив руки, словно вцепившись в собственные запястья могла удержать себя от того, чтобы не закричать. Или не заплакать. Или не разрушиться до конца. Что вообще было правдой? Кто из них — человек, а кто — кукловод? И самое страшное — она не знала, где заканчивается ложь. — Не хочешь отвернуться? Его голос звучал тише, чем обычно. Словно шелест страниц в полночь, когда весь мир затаил дыхание. Реджина, ещё не до конца стряхнувшая с себя недоверие, моргнула несколько раз и медленно подняла взгляд. В его голосе не было насмешки. Только тень вопроса, которую он, казалось, задавал и самому себе. Она смотрела на него, прищурившись, будто через эту трещину в воздухе можно было заглянуть глубже — за оболочку, за игру, за всё, что между ними накручено было за эти дни. Она видела, как на его ключице дрожит капля воды. Как чуть напряглись мышцы живота. Как полотенце держится буквально на одном узле, предательски покачиваясь на его бёдрах. — Не чувствую в себе желания сделать это, — медленно произнесла она, склонив голову набок, будто пробуя этот момент на вкус. — Или, может, ты хочешь, чтобы я не смотрела? Он хмыкнул, глаза лениво сузились. — Жажда увидеть мужское достоинство? Или же... голод? — его голос стал ниже, обволакивающе тягучим. Он положил руку на край полотенца, прямо туда, где оно завязывалось, и медленно провёл пальцем по ткани. Намеренно. Провокационно. Его взгляд не отрывался от её лица, ловя каждую реакцию, каждый вздох, каждое мельчайшее дрожание ресниц. Реджина не отступила. Наоборот. Поднялась. Медленно, с грацией, от которой кровь густела в висках. Она сделала шаг, затем ещё один. Шум в голове — от сердцебиения или напряжения — заглушал всё остальное. Когда между ними осталась лишь тень пространства, она подняла руку и накрыла его. Её пальцы легко скользнули по его коже — от запястья вверх, к внутренней стороне предплечья, туда, где пульс бился особенно ярко. Её прикосновение было осторожным, но в то же время слишком уверенным, чтобы оставаться случайным. — Что мне стоит переспать с тобой, а? — прошептала она, уставившись ему в губы, будто слова шли оттуда. Её голос дрожал не от страха, а от жара, скапливавшегося внутри. — Ты же знаешь, что я могу. Но вот вопрос — хочу ли? Он задержал дыхание. Всё его тело словно напряглось в ожидании, будто граница между дерзостью и решением стерлась. Его глаза, такие яркие, почти остекленевшие от желания, медленно опустились к её губам, потом снова поднялись. — Я бы не стал делать того, о чём могу пожалеть утром, — тихо произнёс он, хрипло, почти на выдохе. В его словах не было паники — только мужская честность, немного усталая, немного искренняя. Она усмехнулась и отступила на шаг, словно вынырнула из слишком тёплой воды. Медленно провела ладонью по волосам, словно стирая напряжение. — Расслабься, Локсли, — его фамилия слетела с её губ чуть насмешливо, как мягкий плевок в бок. — Это в наш договор не входило. Он посмотрел на неё пристально, как хищник, которого только что оставили на цепи. — Ну, — с ленивой ухмылкой он дотянулся до края полотенца, как бы невзначай, — договор всегда можно изменить. Бумага ведь не краснеет. Реджина рассмеялась. Глухо, низко, с горечью и удовольствием одновременно. И, уходя в сторону ванной, не оглянулась, но голос её прозвучал в комнате, как финальный аккорд: — А вот люди — краснеют. Особенно по утрам.