Худшая из подделок

После всего случившегося Лелуш ходит в школу, чтобы никто не заподозрил лишнего. Он ходил в школу как ни в чём ни бывало после самых опасных операций, проведённых в маске Зеро, и ему не нужно учиться сохранять хладнокровие, но в эти дни он испытывает огромное облегчение оттого, что ему не приходится притворяться. Потому что все отлично понимают: бледность Лелуша и круги под его глазами — следствие беспокойства за младшего брата; младшего брата, которого никогда не было, который своим фиктивным существованием отравляет сразу несколько судеб. Все продолжают верить в навязанную им псевдореальность, и только Лелуш знает, что волнение и отрешённость никак не связаны с Роло. Чего он не знает, вернее, не осознаёт, − это того, что именно Роло мешает ему сосредоточиться, мешает спать и есть, затуманивает концентрацию. Но сам Лелуш никогда не признается, что во второй раз судьба отдельно взятого человека волнует его больше судьбы целой страны. Раньше эта привилегия принадлежала исключительно Нанналли. Каждый раз, когда Лелуш переступает порог, Роло оживляется, насколько это возможно в его нынешнем положении, и кривит губы, пытаясь улыбнуться, и протягивает своему мнимому брату руку, а тот никогда не берёт её в свою. Но Роло ничем не выдаёт своего уязвления этой небрежностью. Кажется, будто он и вправду пропустил недавнее покушение на свою никчёмную жизнь, но Лелуш знает, что Роло не спал тогда. Чего он не знает — это того, зачем Роло так старательно притворяется, будто всё в порядке. Если, конечно, порядком можно считать инвалидное кресло, в котором он застрял навсегда. Хорошо, что оно досталось ему не от Нанналли: увидев Роло в кресле своей сестры, Лелуш, наверное, убил бы его сразу, свернул голыми руками тонкую шею, чуть свесившуюся набок из-под смятого воротника. Медики говорят, что жизни Роло больше ничего не угрожает, и Лелуш собирается изобразить облегчение, показать, что ему не всё равно. Но изображать не получается, потому что нет потребности в притворстве, потому что ему действительно не всё равно. Не всё равно может быть разным, и пока Лелуш признаёт его лишь как факт, без подробностей. На первый взгляд, ответ очевиден: он должен и имеет право испытывать острое разочарование при новости о том, что Роло всё-таки умудрился уцепиться за жизнь. Но если бы он хотел уничтожить его, то не вытащил бы из разбившегося Найтмера. Если бы он хотел уничтожить его, то устранил бы раньше — элегантно и выжав досуха, использовав с эффективностью, которой гордились бы борцы за безотходное производство. Но даже Лелуш не мог переоценить пользу, которую совершенно незапланированно принёс ему Роло. Он не мог даже подумать о том, что Роло спасёт его. Будучи пешкой в играх Лелуша — возможно, принеся самого себя в жертву – нет. Может быть, именно это и терзает сильнее всего — чувство вечной обязанности, невосполнимого долга. Лелуш, оказывается, почти ничего о себе не знает. Когда Роло вновь касается его скрючившимися, как у старика, разве что не морщинистыми пальцами, Лелуш впервые отвечает на этот жест; а потом всхлипывает раз, другой, третий, пытается сглотнуть, а в горле совершенно сухо, суше только в его сердце после того, как из его жизни исчезла Нанналли. Роло смотрит на него внимательными ясными глазами и осторожно сжимает его руки, и прижимается подбородком к его плечу, и все эти крохотные жесты когда-то принадлежали чуткой Нанналли, утешающей брата, почти сломанного под бременем проблем, о которых она не знала и не стремилась знать. Образ Роло всё больше сплетается с образом Нанналли; они перемешиваются, как два сплава, въедаются друг в друга; как две змеи, глотают друг друга за хвосты в схватке, где ни одна не одержит победу, и Лелушу кажется, что он прежде ещё не испытывал такой боли. Больше всего на свете в этот миг ему хочется схватить Роло за волосы и вышвырнуть в окно прочь из своего дома, из своей жизни. Вместо этого он прижимает его к себе, обхватывает ладонью его горячий затылок и укачивает в своих руках, убаюкивая перед сном, в котором его не достанут те, кто превратил его в игрушку размером в человеческий рост. Роло дышит глубоко и размеренно. Так дышала Нанналли, знавшая, что ничего не угрожает ей в объятиях брата. Так дышала Нанналли… но Лелуш больше не вспоминает об этом. Он проиграл. Роло приручил его, заставил если не полюбить себя, то вызвать хотя бы отголосок нежности; и Лелушу не было бы так тяжело смириться, если бы он не знал, что Роло сделал это не умышленно. Лелуш почти забыл, что не всё на свете происходит согласно чьему-то плану, а Роло никогда не умел следовать инструкциям, позволив себе сначала переметнуться на сторону врага, а затем и спасти его вопреки желаниям обеих сторон. − Братик, − выдыхает Роло, а Лелуш молчит, но в голове у него эхом проносится это же слово. Роло ластится к нему, притрагивается к груди и подставляет шею под прикосновения, и Лелуш больше не хочет причинить ему вред. Потому что копия Нанналли развеивается на него глазах, потому что Роло больше не напоминает его сестру, потому что его сестра никогда не обнимала его так. Забавно, но Лелуш, похоже, влюбляется в каждого, кто пострадал из-за него. Просто в некоторых случаях это не так уж легко признать. Чувство вины, которое так упорно пытается игнорировать Зеро, но не может выдавить из себя Лелуш, время от времени играет с ним злую шутку. − Братик, − тихий голос Роло срывается, как будто тот в беспамятстве, в эйфории. Это игра, очередная обманка. Они никогда не станут подобием настоящих братьев, и тень Нанналли, до сих пор преследовавшая Лелуша, сминается и уходит во тьму. Как странно, что именно наглость Роло, его кощунственная тяга к Лелушу сумела смягчить последнего. Лелуш поднимает Роло на руки и доносит до кровати; укладывает в удобную позу и подтыкает одеяло со всех сторон. Кажется, они надолго застряли друг рядом с другом. Ну что ж — можно попытаться сыграть в счастливую семью. Они играли раньше и продолжат по накатанной дороге, ведь внешне совершенно ничего не изменилось, кроме плоскости изысканного вранья. Роло вздыхает и отворачивается, закрыв глаза, и Лелуш почти наяву видит, как душит его, почти не брыкающегося, не стонущего, но не двигается с места. Роло был убеждён в том, что Лелуш не причинит ему вреда не из-за своей глупой наивности, а потому, что знал это наверняка, знал лучше, чем сам Лелуш. Но никто не может знать Лелуша до самых его глубин. Никто не может знать, когда в следующий раз голова Роло соскользнёт с подушки, предлагая орудие самого трудного из убийств, совершённых Лелушем и Зеро, вместе взятыми.