Худшая из подделок

Они ночуют, как и прежде, рядом: Лелуш не должен надолго отлучаться из школы, чтобы не вызвать подозрений. Он возвращается и рассказывает продуманную легенду о том, как Роло упал с высоты и покалечился, а сам Роло ни жестом, ни звуком не отрицает, даже, кажется, несколько раз кивает, если эти слабые, мучительные движения и вправду были намеренными. Да, это навсегда — вздыхает Лелуш с безупречной грустью. Но не стоит отчаиваться, его состояние ещё может улучшиться. Да, Роло находится под медицинским наблюдением. Да, ему разрешили вернуться домой: знакомая обстановка и друзья будут способствовать адаптации к новому состоянию, помогут не отчаиваться. Кто поможет не отчаиваться Лелушу? Милли, Ривал и Ширли заваливают его вопросами с неподдельной озабоченностью на лицах, и их небезразличие злит. Больше всего ему хочется встряхнуть их как следует, рассказать всю правду о том, кто такой Роло и почему он заслужил то, что получил. Не смейте жалеть его! Немедленно прекратите его жалеть!.. Закрываясь в комнате, Лелуш стягивает с лица скорбное выражение, как дешёвую маску из вонючей резины, и выбрасывает её в мусорную корзину. Роло лежит на кровати, как Нанналли в ожидании вечерней сказки. Несколько раз он шевелит рукой, точно пытаясь остановить Лелуша, привлечь его внимание, но тот проходит мимо, даже не удосуживаясь сделать вид, будто не замечает этого беззвучного зова. Зачем Роло выжил? Всем было бы лучше, умри он в той заварушке; в первую очередь — ему самому. Лелуш уже слышал отголосок этой мысли: зачем жить Нанналли, слепой девочке, не умеющей ходить; какие радости она сможет испытать в своих беспросветных днях? Тогда Лелуш яростно противился любому подобному заявлению. Сейчас он сам хватается за эту мысль, пытается обмануть сам себя, убедить, что мучения Роло нужно оборвать ради его же блага. − Ты не Нанналли. Никто не будет поддерживать тебя и скрашивать твоё существование. На твоём месте я выбрал бы смерть, − говорит Лелуш вслух. Но Роло его не слышит. Заперевшийся в ванной комнате Лелуш говорит это своему отражению в зеркале. Он представляет на месте своего двойника Роло, но получается не слишком хорошо. Может быть, он обращается в первую очередь к самому себе. Школьные товарищи Роло изо дня в день навещают его, справляются о самочувствии, но тактично не заостряют внимания на его необратимых проблемах. Если бы только они осознали настоящее положение дел, избавились от наведённого морока, обрели утраченную память… Если бы только они вспомнили Нанналли! Тогда они даже не посмотрели бы в сторону Роло, отвернулись бы от него, как отворачиваются от неумелой подделки, выставленной рядом с оригиналом. Но Лелуш не в состоянии развеять гиас, созданный его отцом. Зато он может сделать кое-что другое. Лелуш позволил Роло провести несколько дней в окружении бывших приятелей, надеясь на то, что чем больше он будет походить на Нанналли, тем скорее пробудит связанные с ней воспоминания, тем быстрее ложь раскроется и правда всплывёт на поверхность. Но выходит с точностью до наоборот. Играя, умышленно или нет, на подавленных фрагментах памяти, Роло всё крепче оплетает окружающих своей ложью; его образ сливается в чужих умах с образом Нанналли, заставляет верить в обман. Раз или два Лелуш ловит себя на том, что сам забывается; не задумываясь, помогает Роло сесть поудобнее, подносит к его рту кружку, вкладывает в непослушные пальцы ручку, — но почти никогда не читает обращённые к себе слова. Их всё равно почти невозможно разобрать. Что может писать Роло, кроме просьб о пощаде? На самом деле, Лелуш знает, что Роло не будет умолять сохранить ему жизнь. Не потому, что он слишком горд для этого — ведь плевал же он на гордость, умоляя признать его, полюбить, дать шанс остаться рядом. Просто он по-настоящему верит в то, что Лелуш спасёт его, не причинит вреда. «Я знал, что ты не бросишь меня», − сказал он в тот день, и это была не издёвка, не уловка, не хитрый ход неясного назначения; теперь Лелуш отчётливо распробовал омерзительный вкус незаслуженной благодарности. Роло смотрит на него снизу вверх с теплотой, которая отчего-то вызывает дрожь. Это одно из его главных отличий от Нанналли: Роло может видеть. Будучи слепой, Нанналли научилась читать чужое настроение по самым незначительным деталям, но гораздо неуютнее удерживать в себе отвратительную тайну, когда за тобой следят два внимательных глаза. Единственное, что роднит Роло и Нанналли: от них обоих тяжело скрывать истинное положение дел. Не слишком трудно, но тяжело. Впрочем, Лелуш не собирается оставлять Роло в заблуждении. Больше этого не требуется. Его подставному брату давно пора понять, что Лелуш нисколько не дорожит его жизнью. − Я л-л-люблю теб-бя, б-бр-братик. Роло не мог выбрать менее подходящего момента, чтобы подать голос; его слова сбивают Лелуша с выбранного направления, путают и одёргивают, больно бьют под дых. Роло как будто специально звучит так жалобно и невинно. Роло всё делает как будто специально. Произнесённая им фраза царапает. Лелуш слышит её не впервые, но впервые задумывается. Какой смысл вкладывает в неё Роло? Зачем прикрывается братскими чувствами, зачем опошляет их? Ведь он не брат Лелушу — теперь они оба об этом знают. Они не росли вместе, не воспитывались бок о бок. Теперь Лелуш знает, что именно маскировал Роло под своими смехотворными признаниями, почему переметнулся на сторону Зеро, почему с такой готовностью называл его братом, почему ластился, пытался угодить, почему вывел из-под огня, рискуя жизнью. Теперь Лелуш знает, и это последняя капля. Кажется, Роло успел задремать; его глаза закрыты, безвольная рука, свесившаяся с края постели, не дрожит в неподвластном усилии. Сейчас самое время. Лелуш осторожно поднимает подушку, с которой сползла голова Роло, и примеряется. Никто не поймёт, в чём дело; никто не узнает, что именно случилось. У жертв инсульта часто наблюдается отёк лёгких и асфиксия. Лелуш подносит подушку к чужому лицу, но не прижимает — только едва касается кожи. Что-то удерживает его, что-то, заставившее вытащить Роло из обломков Найтмера будто бы против своей воли. Роло не шевелится. Либо он слишком глубоко спит, либо… либо не собирается сопротивляться. Как будто до сих пор не верит в чудовищные намерения названного брата или же собирается принять свою смерть от его рук. Готовится понести наказание, умереть тихо, без заведомо тщетного сопротивления. Желчь опять подступает Лелушу к самому горлу, и, роняя нелепое орудие несбывшейся мести, он на нетвёрдых ногах возвращается в ванную, к своему зеркальному отражению, смеющемуся над слабостью великого Зеро.