Жажда небытия

Загадку разгадать пытаюсь бесполезно — Мне ветер не пленить и не поймать мне свет. У ночи на устах мне слышен шепот — след Всех сокровенных тайн мистерии и бездны. И я спешу туда, где не избегнуть бед, Где муки мне сулит искусство — путь мой крестный. Влачилась по земле душа, но зов небесный Влечет в нездешний мир, где ей пределов нет. Я умирал. Вокруг толпились чьи-то души. Загробным жалобам мои глаза и уши Открылись полностью, подобные вратам. В долине траурной, где только плач и стоны, Мой дух, внимающий людскому горю там, Плывет по воле зла рекою слез бездонной. Морис Роллина

Прежде

Великая река Змеиная с вершины обрыва казалась обыкновенной, словно бы и не обладала мощной силой вытравлять всё живое на корню вблизи себя. Кругом обступили её неприветливые высокие твердыни, загоняя бурливое водное тельце в ущелье, заставляя выделывать такие колена и кривулины, точно и впрямь ползла змея — ядовитая, опасная, неприступная. Сиано остановился, во все глаза разглядывая огромные чёрные пики устрашающих гор по ту сторону ущелья. Густой туман клубился над склонами, скрывая их высоты, стелился в низинах и лощинах, над ручьями и руслами реки. Эти горы, будто обезумевшие гиганты, усеявшие землю плодами своих бредовых фантазий, стояли неподвижно веками — как воплощённая чёрная тень давних ошибок. Громадные хребты вырождались в предгорья, систему холмов и возвышенностей, опускающихся в Четвероморье, где превращались в глубокие пещеры, сторожившие бухты и заливы. Самая массивная горная туша вырывалась из недр земли своими устрашающими лысыми горбами разрывая лесную чащу, как прорвавшийся из-под кожи карбункул. А дальше гряда, усеянная плоскими вершинами, обрывами и склонами, тянулась мрачным ожерельем на восток, покуда хватало взора, разделяя лес надвое. Сиано не выпадала возможность видеть столь близко эти хмурые древние вершины — острые, рваные гребни, рядом с которыми не живёт ни одно человеческое племя, ни одно живое существо. Он никогда не ходил этими путями, так далеко от их поселения. Да и мало кто из охотников осмеливался ступать сюда, боясь сгинуть. Когда-то эти горы явились ему в видении, но очертания их были нечёткими и блёклыми. Теперь же, стоя перед ними, он поражался их суровой, первозданной красоте и величию. Он чувствовал в себе тяжесть этих вершин. Тропа за ними постепенно исчезала в сгущающихся сумерках. Следопыты двигались медленно, настороженно, всматриваясь в землю, ловя каждый малейший знак человеческого присутствия. Сиано склонил голову, уныло глядя на размытую почву. Надоедливый глиняный дождь, настигший их в пути, наконец иссяк. Сырой, удушливый воздух стоял неподвижно, застаивался, как невидимое болото — липкий, плотный, тягучий. Всё вокруг замерло, заплесневело, укутанное густой глиной, что растекалась под ногами, принесённая грязными небесными каплями. Кусты и деревья были облеплены ею, словно противными, клейкими наростами — опухолями. На влажной земле виднелись многопалые следы — длиной почти в три человеческих, с шестью четкими вмятинами перепончатых пальцев. Какое-то странное, огромное животное прошло здесь совсем недавно: след ещё сочился влагой, едва успев остыть. Сиано не знал, кому могли принадлежать эти отметины. Охотничьего ремесла он не постигал, нечисть не различал, и половины тех потусторонних сил, с которыми разбирался его потерянный друг, не понимал. Духи и боги были ему знакомы, но чудовища — нет. Без знающего человека, путникам, несведущим во многих коварных проявлениях оборотного мира, было опасно заходить так далеко от племени, особенно в сумеречный час. Даже дар проведения не уберёг бы от всех опасностей, притаившихся здесь. Пара охотников, сопровождавших его, служила скорее охраной, чем проводниками, ибо неведома была им здешняя дорога, отпугивающая самых бравых мужей. Но третий, бывший охотник, оставивший ремесло ради старческого покоя, — бывал здесь однажды и знал путь. Именно за этим Сиано позвал их с собой. Самостоятельно он не сумел бы добраться так далеко, но идти было нужно. К этому времени ему стало абсолютно ясно — смерть подстерегает их. Блуждает недалече, и в любой момент может предстать пред ними в обличье заплутавшего человека из вражеского племени или дикого зверя, обернуться могильным холодом, несчастным случаем, смертельной раной, болезнью. Человека здесь почти не встретить, но тёмная сила не оставляла сомнений: что-то невидимое, грозное обитает в этих землях. Впрочем, как и повсюду, куда ни глянь. Сиано больше всего не нравился здешний лес — угрюмый, неприветливый, и эти болота, которые не только в низких местах, где им сами божества велели быть, но и на вершинах, где им быть не положено. Поднимаешься по каменистой дороге, а впереди — вёрст на пять раскинется топь: ни мул, ни лошадь не пройдут. Грязь вязнет по колено, тянет вниз с каждым шагом; стоячие воды застыли, как чернильные омуты, готовые поглотить неосторожного. Шагаешь, полагаясь только на слепую волю рока, с безрассудной надеждой, что не утонешь. Смертоносный лес у реки стелился по холмистым берегам ущелья. С малых лет всем было известно: на том берегу Змеиной начинаются, принадлежащие их потустороннему врагу. Там, за ущельем, куда не дотягивалась благословенная длань племенных божеств, опасно было находиться живой душе. Даже охотники обходили те места стороной. Но Сиано знал — ему идти именно туда. Во сне он видел эти горы: чёрные пики дрожали под чужим солнцем, а в пещерах завывали пронизывающие ветра. Теперь, на пороге несчастья, сердце стучало слишком громко, разум не успевал обуздать предчувствие надвигающейся беды. Лес разрастался и полз дальше, к Востоку, подпитанный чей-то злобной волей. Туда, где великие земли ещё способны были противостоять мраку, что непреоборимо сеялся повсюду. Если кто-то на их загнивающем континенте и был свободен от ненависти, страха и горечи, так это просторы за Стонущими горами. Вечные хребты столетиями охраняли восточную границу человеческих земель — самую стародавнюю из сохранившихся до сих пор. Земли, что по ту и эту сторону гор называли Пределом. Суровую обитель высокогорных долин, утёсов, бурных ущелий и каньонов, густых смешанных лесов и водопадов, которые берегли руины доисторических городов и следы магических катастроф. Предел — колыбель цивилизации, земля, где соседствуют множество народов и государств, веками удерживал свои границы, замкнувшись от здешнего зла. Легенды гласят, что под суровой рукой королей и наместников-колдунов там всё остаётся, как было тысячи лет назад. Опасаясь впустить в свои владения проклятия, разрастающиеся подобно мору, жители Предела уничтожили единственный проход через Стонущие горы, окончательно отрезав оставшихся от своих территорий, оставив сражаться и выживать среди полчища чудищ, вышедших из самых зловещих кошмаров. На обрывочных уроках говорили, что в давние времена Смута была жестокой военной державой. Ею владели чёрные властители — колдуны, поклонявшиеся плотоядным идолам. По сказаниям, смертные они были лишь телом, но стояли ближе к богам, чем к людям, отмеченные их печатью и одарённые ведовской силой. Из их безумных обрядов вышли твари, принесённые в этот мир в слепой погоне за абсолютной властью. Жрецы — потомки тех, кто некогда говорил с богами, носители магии рода человеческого, — поныне скитаются среди руин этих запустелых просторов, сохраняя гниющую память о днях величия предков в ветхих летописях. Неспособные остановить напасть, которую обрушили на мир их алчные предшественники, они лишь поддерживают остатки человечества, движущегося к вымиранию. Некогда благополучный клочок воинственной империи превратился в край сгинувших царств: заброшенные города, непроходимые леса, скрытые туманами, усеянные нечистью, трясинами и вырывающимися из земли горами. Это погибающая, обречённая область, разделённая на ссорящиеся общины и дикие кочевые племена — дом кровожадных созданий, место, заражённое ядом древней магии. Народ Смуты тревожен, серьёзен, и отравлен ненавистью к своей трудной жизни, в ежедневном выживании, не в силах выбраться отсюда. Сквозь запечатанные горы им не пройти в Восточную Империю Предела. Не сбежать по солёным водам Четвертоморья, кишащим чудовищами — их нигде не ждут, им нигде не найти пристанища. Малочисленные поселения, в большинстве своём — разобщённые, недоразвитые, отсталые во всех отраслях, застрявшие в постоянной борьбе с силами тьмы. Сиано втягивал душный воздух, сжимая губы. Найти друга, ушедшего в сердце кошмара, казалось почти невозможно. Особенно здесь, у подножья ужасных горных твердынь, на пороге дремучего леса, что служил приютом для самых невообразимых созданий. Душой завладела неотвязная ледяная тревога. Тело сжималось от тошнотворного страха за жизнь Клиона. Он так боялся, что этот день настанет. В прошлую ночь духа Древоточтца селение погрузилось в праздник. Охмелённые, весёлые, жители смеялись и шумели, на его отсутствие почти никто не обратил внимания: разговоры шли, посуда гремела, песни лились, и только Сиано не веселился. Он всю ночь расхаживал по периметру общины, слушая, как вдалеке громыхают голоса, надеясь, что караульные принесут известие. Шатался неприкаянным, пока первые петухи не залились истерической песней — глашатаи нового сурового дня. Если ночью Сиано томился ожиданием и предчувствием беды, то с самого утра его сковала настоящая, плотная, муторная тоска — беспокойство за пропавшего, не знавшее меры. Голова кружилась, темя сжималось тяжёлым давлением. Раздражительность нарастала, уверенность, что с Клионом случилось что-то плохое, овладевала всё сильнее. Он нашёл способ встряхнуть поселение и добился подмоги для поискового отряда — никто добровольно не пошёл бы в чужие земли, полные чудищ. Ни один человек не разделял его тревогу за Осквернённого — сгинул, и хвала богам. Никто не рвался идти на смерть, выискивая его. Даже Гильдия охотников, куда он первым делом наведался в поисках Клиона, отвергала любые попытки. Сиано был одновременно защитой и негласной угрозой — и именно эта двойственность делала его убедительным. Он мог пойти на многое ради своих целей. Его дар предвидения делал его голос весомым, и он знал, как этот вес обратить в силу: не словами, а давлением, шантажом, угрозой. Любое промедление или саботаж обернулись бы трагедией для многих. Много раз он вытаскивал людей из болезней и бед, освобождал из невидимых западней смерти. Люди верили, что через необычные глаза Смотрящего за ними наблюдало само божество. Когда он смотрел на кого-то — казалось, мир замирал на мгновение, дыхание событий зависало на кончиках его пальцев, и исход можно было изменить. Хуже всего — если бы он просто замолчал. Перестал предсказывать грядущее. Тогда община встретила бы беду вслепую, без предупреждения, без шанса. Никто не догадывался, сколько жизней было бы потеряно, если бы Смотрящий однажды отвернулся от них. Формально власть принадлежала жрецам, но верховный колдун Ренир слишком высоко ценил Сиано, прислушиваясь к его словам. Зная о странной привязанности Сиано к охотнику, он дал разрешение отправиться на поиски за пределы знакомых и безопасных мест. Жрец понимал: тревогу Смотрящего нельзя игнорировать. Когда речь заходила о Клионе или о несправедливости, касающейся его, обычный, уравновешенный Сиано исчезал. На его место приходил заносчивый, дерзкий человек, готовый на всё, лишь бы спасти жизнь взбалмашного охотника. Впрочем, разрешение ему было не столь необходимо: ни один приказ не остановил бы его. Он настойчиво потребовал сопровождения: чужие земли полнились запутанными дорогами, незнакомыми ему. Сиано заставил собрать поисковый отряд: двое пошли добровольно, двое — вынужденно, подчиняясь воле Ренира. Они выдвинулись в путь, ощущая под ногами пустоту чужих территорий и предчувствие опасностей, о которых никто не говорил вслух. Они обошли все уголки, куда мог направиться Клион в погоне за редкой тварью, но ни следа, ни намёка не нашли. Блуждание среди незнакомых владений, полных потусторонних ужасов и тайн, казалось Сиано куда более терпимой альтернативой, чем сидеть дома, изводясь тревогой и ожиданием. Сиано догадывался, что его самые страшные опасения стали реальностью. Едва переставляя ногами, он медленно брёл по извилистой тропе. Под глазами легли тяжёлые серые тени. Моложавое лицо прорезала сеть морщин, щёки ввалились, а ровный, некрупный нос пересекли красные прожилки сосудов — будто по коже расползлась тонкая вязь кровяной паутины. Синие, до странности большие глаза вращались в орбитах, как застрявшие в паучьей сети жуки. Весь его скорбный вид кричал об усталости и растерянности. Сиано смотрел на серебристый туман и огорчённо думал, что ни одного намёка на присутствие Клиона они так и не нашли, хотя пробыли в этих землях целый невыносимо долгий день. Напряжение сжимало в крепких тисках, а голова раскалывалась от разноцветия тёмных мыслей. Глиняные капли прошедшего дождя застилали глаза, липли к ресницам, забивались в ноздри. Он раздражённо стёр их ладонью, размазывая влагу по лицу. Солнце клонилось к горизонту, горы погружались в голубоватую мглу. Какая-то неясная сила проникала в каждую уставшую мышцу, вынуждая то и дело замедлять шаг, а то и вовсе останавливаться против воли. Он отстранённо заметил, что не один попал под власть скверного колдовства здешней дороги: его соплеменники также боролись с необъяснимой силой на тягостном пути. Что-то незримое и неосязаемое упрямо цеплялось за ноги. Казалось, сама тропа намеревалась выдворить нежеланных гостей со своих до странности запутанных просторов, непостижимым образом желая остановить их или вовсе скинуть незадачливых путников с пологого склона, простирающегося по левую сторону. Через несколько миль дорога начала вилять и извиваться, опасливо сужаясь и резко огибая утёс. У рыхлой влажной земли под ногами бился свой, только одной природе известный пульс, что учащался от каждого движения людей, опасливо ступающих по слизкой почве. Их путь свернул в заросли, поглощённые густыми кустами и корявыми деревьями. Только впереди проглядывал редкий просвет — слабый знак, что они всё же движутся к выходу из лесного лабиринта. Сиано покачнулся, снова резко остановившись, ощущая, как силы покидают. Непросто было вновь сдвинуться с места. Собравшись, он злостно встряхнул правую ногу, казалось, парализованную. Внезапно что-то невидимое соскользнуло с щиколотки и с мерзким хлопком приземлилось в грязь. Испуганно отшатнувшись, он перевёл взгляд вниз, пытаясь узреть, что за напасть цепляется и ползёт за ними. Ни следа, ни постороннего присутствия не удалось обнаружить, только на штанинах виднелись редкие слизистые подтёки. Его спутники продирались сквозь густой подлесок, переплетённый ветвями кустарника и лианами, в полтона перекликаясь между собой, чтобы знать положение друг друга. Сиано отчётливо слышал каждый их шаг, сопровождаемый шумом и треском ломающихся ветвей. — Паразиты, — выдохнул Сиано, оборачиваясь к остальным, как только те вышли из зарослей. — Нужно пошевеливаться: коли станем ступать скорее они не будут поспевать, — вторил ему голос одного из сопровождающих. Юный дозорный, опасливо оглядываясь на густые заросли позади, быстро нагнал Сиано, продираясь сквозь спутанные ветви и цепляясь за сучья. Редкие капли влаги стекали по его лбу, грудь тяжело поднималась с каждым вдохом, а сердце бешено колотилось, предчувствуя, что за спиной скрывается что-то зловещее. Он приблизился, едва успевая перевести дух. Поплыли в тумане небо и земля, непослушные ноги едва держали, сапоги утопали в грязи и глине, отяжеляя каждый нетвёрдый шаг. Стремительно стало теряться чувство ориентации в застывшем пространстве и пропадать представление о сторонах света. Плотный сырой воздух дрожал от шелеста перепончатых крыльев, гудели большие ночные жуки, подобно шуму океана шумели раскачиваемые ветром кроны сосновых великанов. Приятное синее небо давно уже позабыто в этих краях; от горизонта до горизонта протянулся свод угнетающего металлического цвета. При приближении плохой погоды небеса кипят тёмно-бежевыми и медными облаками. Стального цвета небосвод затеняет солнечный, лунный и звёздный свет, оттого здесь всегда мрачно, а округа подёрнута туманной мглой. Только на землях, принадлежавших людям, ещё можно было надеяться увидеть ясное небо хотя бы изредка: там не клубились вязкие болота, а сияла чистая вода рек да озёр — всё благодаря племенным божествам, что отталкивали тлетворное зло за пределы человеческих владений. Но всё это исчезало в местах обитания нечисти, само присутствие которой отравляло природу и все её естественные проявления. — Ишь, куда забрались! — тревожно гаркнул рослый бородатый детина, плотнее запахнув полы подбитой мехом куртки, стряхивая с ног неясный груз и пытаясь выровнять шаг. — Стонущие горы ужель под носом. Нужно возвращаться, говорю же вам. — Бесславная ты погань, двигай давай, — ощетинился Сиано, резко оборачиваясь к рослому соплеменнику и ничуть не смущаясь его побагровевшего, перекошенного злостью лица. — Только и делаю, что за шкирку вас тащу. Не охотники — сплошной стыд! — Коли сдохнуть надумал, как твой окаянный, — так это сам, Смотрящий! — глухо прорычал охотник, нависнув над ним, смотря недовольно из-под чёрных, слипшихся от сырости бровей. — А нас здесь порешат. Я не помру ни ради тебя, желторотого, ни ради Осквернённого. — Отныне не болтай со мной, бестолочь малодушная, — процедил Сиано и презрительно сплюнул ему под ноги. — Верно он молвил о вас — ни проку, ни стойкости. Ступай назад, раз боязно тебе. Нужен ты тут, как летошний снег. — Слюнтяй! — в ярости забасил охотник, хватая Сиано за ворот дублёной кожи и встряхнув так, что тот едва устоял. — Лиха не видывал, а меня ещё поучать вздумал?! Да я тебя одной рукой в землю вобью! — Ежели духу твоего мерзопакостного достанет! — огрызнулся Сиано, ловко выскользнув из хватки. — Сам такой же скользкий, как и твоя рыба. Да, ты истинно видишь что-то, но на деле — ты глупец, — оскалился грузный мужчина. — Прикуси язык, покуда цел, — медленно расплылся в оскале Смотрящий, блеснув крупными желтоватыми зубами. — А не то сам его вырву. Жрецам-то чем потом задницы вылизывать будешь, а, Багбард? — Да я тебя так отделаю — пожалеешь ещё, что уродился, — громогласно зашёлся руганью охотник. Раздражённо хмыкнув, Сиано быстро сделал шаг в сторону. Остальные трое, шедшие чуть позади, быстро нагнали спорящих, едва завидев неладное. Один из путников — моложавый дозорный, возрастом меньше Сиано. Другой — второй охотник их отряда Гобинд, — огромный, медвежьей стати, в шкуре зверя, на которого был похож и походкой, и тяжёлым дыханием; коренастый, словно выточенный из тех же камней, что и его грозный приятель Багбард. А третий — следопыт-одиночка, бывший охотник в летах, хмурый, молчаливый, знавший проклятые земли у подножья гор лучше прочих, но оттого же склонный к высокомерию и резким, порой опасным решениям. Дозорный смерил двух спорящих пустым взглядом, безразлично махнув на тех рукой, оставшись в стороне от их перепалки, как будто видел перед собой картину привычную, не стоящую особого внимания. Следопыт тоже не проронил ни слова, ворочая внимательными впалыми глазами, глухо постукивая по влажной земле своей опорой. Он то замирал, уткнувшись мыслью куда-то в заросли, то вновь двигался вперёд. Казалось, ему не было дела до склок и раздора между этими двумя. И только Гобинд решил ввязаться в нескончаемый поток ругани и взаимоупрёков. — Полно вам, — он шагнул вперёд, навис над Багбардом своей медвежьей тушей и, не прилагая видимого усилия, оттеснил его от Сиано. — Багбард, остудись. Что толку спорить, коль и впрямь уходить надобно. — А ты, Смотрящий, прикуси язык: здесь ты никому не указ. Негоже нам тут помирать по твоей прихоти. Сиано кисло скривился, недовольно смерил того взглядом, но не повёлся на провокацию. Он не переносил охотничью братью — и чувства были взаимны. В его глазах каждый из них был глупым, спесивым, трусливым отребьем, что только и делало, что сетовало на тяжкую участь, на невзгоды и на страшных созданий, готовых утащить доблестных нытиков в свою оборотную обитель. Сиано было доподлинно известно: самую грязную, безнадёжную работёнку Гильдия неизменно взваливала на Клиона. В племени каждый знал, что мальчишка от рождения уязвим перед злыми силами больше прочих, лишён божественного покровительства, а потому легче других подхватывает скверну и чаще рискует не вернуться из вылазки, с которой любой другой справился бы без труда. Но никому не было дела до неблагоутробного отродья — жалости к нему не находил ни один человек. А тот, с какой‑то героической одержимостью, хватался за любую возможность доказать свою пригодность и нужность хоть кому-нибудь на целом свете. Сиано называл это безрассудство короткой, ёмкой фразой — той самой, что Клион, услышав, обычно встречал усталой, почти безнадёжной улыбкой, пропуская мимо все доводы и упрёки, и всё так же ныряя в омут скверны, как в единственную доступную ему стихию. — Ты с самой смертью флиртуешь, — частенько повторял Сиано, испытывая того обеспокоенным цепким взглядом. — Буду жив, — отвечал Клион, с привычной лёгкой дерзостью. — Оставь тревогу. Ни шагу от тебя не уйду. После того как мелкие островки его резонных волнений сталкивались с целым архипелагом упрямства и отчуждённости Клиона, Сиано оставалось лишь раздосадованно бурчать себе под нос о полном отсутствии у охотника всякого разума. Хотя в его поведении никогда не было ничего здорового. Клион с ранних лет жил интересами общины: её настроением, целями, неудачами, потребностями, оставляя собственные нужды на второй план. Он был крепок духом, но, невзирая на силу и твёрдость характера, часто нуждался в поддержке относительно своих действий. Слишком много думал, слишком остро чувствовал — и этим бесцеремонно пользовались те, кто называл себя его собратьями по цеху. Каждый в племени принадлежал божеству и самому себе, а Клион, лишённый права голоса и свободы воли, принадлежал им всем — был их живым достоянием. Всё оттого, что когда-то давно жрецы сказали ему: если он будет самим собой, мир людей накажет его, отвергнет, вышвырнет за борт благополучной жизни. Только служение теперь заключало смысл и суть его бытия. За такое бесчестное обращение с несчастным, своим лучшим другом, Сиано презирал каждого никчемного пройдоху в охотничьем цеху, никогда не упуская возможности дерзнуть и выбесить кого-то из глупцов Гильдии. Ненавидел всякого отвратного жреца племени, стараясь оградить сироту от их тлетворного влияния. Без рода и семьи Клион был лёгкой мишенью для каждой дряни, с которой сталкивался в пределах поселения и за его чертогами. Он понимал, почему Клион рвётся в сумрачный лес: потусторонняя нечисть была для него безопасней, если не сказать понятней, чем род людской. Гнев уже давно не отпускал его, тугим узлом сдавливая грудь, порождая жгучую ярость. Она бушевала ежедневно при виде злостной несправедливости, где-то внутри возгоралась, пытаясь отыскать слабое место, чтобы прорваться наружу. Сиано всегда отличался добрым и покладистым нравом. Во всяком случае, он делал всё, чтобы окружающие в это верили. И пока Клион всё больше травился злом — безобидный Сиано тоже преображался. Словно заразившись вместе с ним или же от него. Становился жёстче, грубее, нетерпеливее, предчувствуя скорую беду и как время скоротечно ускользает у них из-под носа. Боязно было осознавать, что вскоре он может лишиться близкого сердцу человека. Сиано было известно, что грядёт, но смириться с этим было сложно. Сам того не ведая Смотрящий подначивал внутренний пыл, неблагоразумно боролся против своего народа, отстаивал права Клиона на жизнь, и добился своего, в какой-то мере. Обычно Осквернённые отправлялись в изгнание без лишних церемоний прощания, но Клион оставался при селении — с тяжеловесной подачи Сиано. Он был единственным, кто отгонял стервятников от ещё живого тела. Несмотря на бунтарский нрав и постоянные задирания охотников, он держался на хорошем счету. Единственный выживший сын одного из жрецов, наделённый редким даром предвидения, он был желанным гостем в любом доме и на любом пиршестве. Он не раз спасал жизни, чем заслужил безмерное уважение. Сиано знал всё и про любого, присутствовал при переговорах и собраниях, где вечерами шли бесконечные разговоры, предположения и жалобы; отдавались приказания на следующий день, слышались тоскливые догадки насчёт скорой засухи. Он, помнится, когда-то интересовался этими совещаниями. С возрастом ему предназначалось место жреца — но теперь его это уже мало волновало. Перед странными глазами Сиано ежеминутно разворачивался кропотливый процесс, из которого рождалась новая эра Смуты. Амбары, полные зерна — ржи, овса, тяжёлых мешков с крупами — и бурых стогов сена; погреба и кладовые; плодовые сады; скотный двор и охота — таков был их достаток. Везде, как в муравейнике, люди с утра до ночи копошились, всё припасая и припасая. Вылазки на опасные территории становились реже, человечество возводило баррикады, высокие стены частокола и защитной магии, отгораживаясь от зла. Но от этого оно никуда не уходило. Чем сильнее разгорался энтузиазм остальных, тем яснее Сиано понимал обратное: оставаться в Смуте нельзя. Он смотрел на людей с плохо скрываемым презрением, желая увидеть хоть крупицы здравомыслия, но лишь всё отчётливее ощущал его полное отсутствие. Для него уже давно не было правильных решений, кроме бегства. Самообман, которым опрометчиво занимались его соплеменники, только подначивал уверенность, что вскоре проклятье настигнет их, хоть за высоченными стенами, хоть где ещё. Он много лет убеждал Клиона покинуть Смуту. Хотел уйти вместе, ведь здесь не было ни жизни, ни будущего, но с его одержимостью тягаться так и не сумел. И всё это вылилось в ужасающий исход — Клион пропал. Сиано не сумел удержать его от ремесла, с которым того с малых лет повенчали, но знал, как помочь. Не было такой чудодейственной карты, которая бы подсказывала действия и предсказывала последствия, но у Сиано был готов план. Он давно уже пребывал в самом паршивом расположении духа, думая, что безрассудство сгубит Клиона. Боялся, что не успеет спасти его. Сиано набрал было воздуху в грудь, дабы снова низвергнуть на малодушных охотников весь поток своего негодования, как вдруг белый взор старшего человека придушил в нём агрессию. Следопыт медленно повернулся, предостерегающе смотря на Сиано. Тот сник под необъяснимым гнётом тяжёлых сизых глаз. Даже громадный Багбард плотно сцепил массивную челюсть, коротким шагом отступив подальше. — Этим вы ему не поможете. И нам тоже, — мрачно произнёс следопыт. Сиано молча разглядывал замызганные грязью и глиной полы своего плаща. Наконец собравшись, вымолвил на порядок тише и спокойнее, однако с немалой долей прежнего раздражения: — Не обессудь, Олто. Неожиданно страшная боль пронзила руку, хотя с ней было всё в порядке. Он вцепился в рукав, непонимающе массируя пальцами, пытаясь прогнать жгучее ощущение, что возникло без причины — сама плоть протестовала. — Эта тропа ведёт вниз, к устью Змеиной, — тихо произнёс Олто, настороженно поглядывая на рваные силуэты гор. — И к порогу леса Абдраган — туда лучше не соваться. А дальше хода нет. Поверь, Сиано, за рекой никому не выжить. Даже ему. Там начинается пустошь. — Ты же как-то выжил, — глухо отозвался Сиано, склонив голову. — Ты бывал у гор. — Это было давно, — коротко, нехотя бросил Олто. — И тогда мне свезло. Он потянулся к поясу, где висел небольшой мешочек с оберегами, и сжал его в ладони. Пальцы чуть дрожали, будто в старой коже теплилось что-то живое, способное уберечь от беды. Сиано хмыкнул: он не верил в их пустые амулеты. Клиону они не помогли. — Нужно продолжать поиски, — простонал он, пытаясь сдержать дрожь и фантомное жжение, исподлобья смотря на седовласого Олто. — Клион жив. Он где-то рядом. — Не будь так уверен, — печально отозвался Гобинд, участливо положив руку ему на плечо. — Клион болен, все это знают. Жрецы давно поговаривают, что время его пришло. Ежели он и вправду отправился в тот лес, то мы не найдём даже его тела. Верно мыслю, братцы? Мне жаль, но нужно возвращаться. Похоже, мы сделали всё, что могли. — Он служил всем нам верой и правдой четверть века своей несчастной жизни! И что теперь? Бросим его, обрекая на мучительную смерть? Чем мы лучше тех монстров, что обитают здесь? Превозмогая недомогание, Сиано кинулся вперёд, стремительно, как суровая стальная стрела, сбрасывая с себя руку Гобинда. Через несколько шагов ноги его сковала неясная тяжесть, как и минутами ранее. Прицепившийся паразит всё ещё был незрим, но хлюпающие звуки его движения отчётливо отдавались в повисшей тишине. Рука горела огнём, как если бы её пробили насквозь. Боль взялась из ниоткуда — резкая, чужая, будто не из его тела. Сиано не понимал, что это. Чья‑то чужая воля скользнула под кожу, пробуждая в нём неведомое. — Пропащий он, нетопырь твой. Так и знай, — зло отчеканил нервозный Багбард, снова встрепенувшись и вскинув копьё, озираясь по сторонам. — И ты судьбу его захотел разделить. Ну уж нет, я помирать не собираюсь. А ты ступай дальше, покуда хватит твоего больного задора. — Умолкни же ты, наконец, во имя всех богов! Сиано наклонился, яростно скидывая с ног липкую напасть, с омерзением слыша, как что-то с хлопком падает в сырой грунт, подняв мелкие капли с земли и со свистом кинувшись прочь. — Не тревожьте воздух по чём зря, — Олто опять обратился к ним. Его старческая рука — одна кожа да кости — медленно поднялась предостерегающим жестом требуя тишины. Крики его неосмотрительных спутников могли привлечь к ним ещё большее бедствие, чем оборотных паразитов, которые не несли угрозы для человека, а просто проказничали, преграждая путь. Эта маленькая нечисть не сильно пугала, однако тревожила своим мерзким нравом. Паразитирующие духи давно истончились под пагубным влиянием проклятья и не имели собственной воли, довольствуясь лишь ошмётками, поэтому становились вместилищем и сигналом для посторонней, более могущественной воли. В любой момент на смену мелким трутням могли явиться силы неодолимые, смертоносные. — Мрак сгущается. Скоро тропа исчезнет из виду, — уже тише, вполголоса бормотал Багбард, едва поспевая оглядывать окрестности, следя за расползающимся туманом. — И тогда даже тебе, Олто, не вывести нас отсюда. Никто не намерен рисковать собственной жизнью ради него. Клион, по своему обыкновению, наплевал на наши законы, вышел на охоту в день Древоточца. И будет покаран за это. — Вышел, дабы доказать вам! — прошипел Сиано. Охотники настороженно крутили головами. Сиано казалось, что их тупые головы вот-вот соскочат с массивных бычьих шей и хлопнуться в грязь, как та невидимая крохотная дрянь, что приставала к ногам, как репей. Он криво усмехнулся своей потешной мысли, но мимолётное веселье быстро растаяло. Следопыт Олто, единственный, кто когда-либо приближался к Стонущим горам и знал, что ждёт впереди, развернулся, кивком указывая в обратную сторону. Жёлтые отблески факела в его руке непостижимым образом шевелились, как маленькие юркие змейки, без ветра и движения руки, пока не замерли, подобно маяку, рассеивая морок, опустившийся на землю, предостерегая людей со всех сторон. — Постойте! — громко окликнул Сиано, забыв о подстерегающей опасности. — Рано возвращаться. Нужно пройти ещё дальше. — Оставайся, ежели умертвить себя вздумал, — гадливо ощетинился довольный Багбард, тенью скользя за равнодушным стариком. — А я пожить ещё хочу. — Догоняйте, мальцы. Нечего тут делать, — понуро окликнул их Гобинд, ступая прочь. Только юный дозорный остался неподвижно стоять подле Сиано, устало опустившего голову. Тот упрямо делал вид, что не замечает повисшего неловкого молчания. С тяжёлым вздохом Сиано разомкнул своё застывшее в истомлённом окостенении тело и подступил к краю склона, устремив печальный взор на едва виднеющиеся вершины Стонущих гор. Мелкие камни, встревоженные тяжёлыми шагами, посыпались в темноту обрыва. — Интересно, они и правда стонут, Шалиан? — криво улыбнувшись какой-то больной улыбкой, невпопад произнёс Сиано глухим безжизненным голосом, не ожидая ответа, лишь разрушая гулкую пустоту вокруг. Краем глаза он заметил, как тонкая тень прошмыгнула сбоку, у самой кромки леса, размывая и без того шаткую уверенность. Оставшийся спутник тоже уловил движение, бдительно сжав короткий широкий клинок, готовый пустить его в ход при любом новом оживлении рядом с ними. Сиано повернулся, несмело оглядел окрестности, но так и не обнаружил снующую поблизости тварь. Всё стало мутным, загрязнённым, расплывчатым, как старое покорёженное стекло. Взгляд упёрся в темноволосого дозорного, и тот слегка покачал головой. Мерно и ласково зазвучали игривым перезвоном вплетённые в его длинные локоны разнообразные медные и стеклянные бусины. Дозорный неторопливо, с напряжением поправил увесистый горжет под воротником и тяжело вздохнул. Вид у него был задумчивый, нехарактерно рассеянный. — Что бы там ни было, — тихо подал голос. — Нам не управиться вдвоём. Даже впятером у нас не было шансов, а так и наипаче. Они правы. Пойдём обратно, Сиано. — Может, сызнова паразиты, — бездумно пожал плечами Смотрящий, вновь отвернувшись и кивнув на чёрные силуэты гор. — Молва ходит, что когда-то первобытные существа вышли из тёмных вод инобытия. Древние боги-чудовища. Поговаривают, они обитали в толще этих твердынь, пока не исчезли, канув в неизвестность здешней темноты. С тех пор гнетущая боль утраты господ доносится из горных недр. Они ждут своих хозяев. Жаждут вновь обрести правителей. Стоят там… и стонут. Сиано говорил сплошным потоком, как в бреду или сам с собой, не слыша слов собеседника о необходимости возвращаться. Погряз в собственной голове или просто откровенно игнорировал любые внятные предостережения. — Да, верно, — непонимающе нахмурился Шалиан, нерешительно приблизившись к умолкшему другу, пристально разглядывая его бескровное лицо в поисках следа ускользающего разума. — Инобытные чудовища. По крайней мере, так гласит легенда. Но кто ж разберёт… — Я мыслю, мне и самому впору уже застонать от тоски. Или же завыть на луну, подобно Вукулам, — едко и коротко хмыкнул Сиано, сцепив руки на груди. Он стоял как прибившийся на мель корабль, застряв посреди стихии мрака, глубоко вдыхая пары тумана, желая отравиться им или раствориться в нём, хмурясь каким-то своим мыслям, которые нестройным потоком растекались в утомлённом сознании. Шалиан бессильно наблюдал, как приятель теряет последние крупицы здравомыслия. Решившись вновь достучаться до безучастного Сиано, Шалиан открыл рот, как тот резко молвил: — Ты же не хуже меня знаешь, — лунные птицы не бывают в проклятом лесу в единосущную ночь. Они всегда выходят к морю. Мы и сами повстречали их на пути к берегу, когда-то. Чтобы он делал там тогда? Это ведь бред какой-то… — Не бывают, — быстро подтвердил Шалиан, жалостливо всматриваясь в острые черты, не выражающие ничего, помимо хладного отчуждения от реальности. — Но мы были на побережье. Ни следа, ни зацепки Клиона. Мы бы нашли хоть что-то, будь он там, доведись ему сразиться с ними. Ведомо тебе это. — Мы осмотрели не всё. Не были в городе-призраке, — кисло заметил Сиано. — Вот ещё скажешь! — испуганно покачал головой Шалиан. — Путь нашему роду туда закрыт. Не узнать, был ли Клион у тех развалин. Но можем ведь попросить пришлых охотников разведать. Давай воротимся домой и обсудим всё? Шалиан сокрушённо развёл руками, по-прежнему сжимая рукоять клинка, абсолютно искренне демонстрируя раздосадованность происходящим. Сиано фыркнул, наградив того долгим, неприятным взглядом. Ему было невыносимо то, с каким сожалением на него глядел приятель, так ненужно выражая свою нежнейшую участливость и понимание. — Что узрел ты по ту сторону? — тихо спросил Шалиан, почти шёпотом. — Тебе явилось нечто большее, прав я? Иначе зачем рвёшься именно туда? Похоже, знаешь что-то… Сиано коротко вздрогнул, на миг отдавшись воспоминанию, в котором видел Клиона: взмыленного, разбитого борьбой, заплутавшего в непроходимой чаще, один на один с безобразной мглой. Никогда он не видел ничего, что связано с Клионом — и это само по себе было странно. Он знал прошлое и настоящее почти каждого, кто встречался на его пути: видел их страхи, тайные поступки, грядущие исходы. Но о Клионе — ничего. Будто кто-то нарочно вычеркнул его из ткани мира, стёр все следы, оставив пустоту, тревожащую сильнее любого откровения. Кроме одного случая, много лет назад. В тот день мир треснул и переменился. И он увидел. Сиано зло скрипнул зубами, отгоняя наваждение. Он доверял своим видениям. Знал, куда держать путь. И всё же не мог поверить, что время пришло. — Он не должен был соваться туда в такую ночь, — бескомпромиссно отрезал Сиано, красноречиво проигнорировав озадаченного Шалиана с его неуместными расспросами. — Только не ныне. Это же смерти подобно. — Единосущная ночь, вправду, — согласно кивнул тот. — Столь кошмарная пора, даже с покровительством Древоточца выходить негоже. Разве что кончину свою кликать. А ему — так и подавно. — Я знаю Клиона, — твёрдо возразил Сиано. — Он бы не пошёл на верную смерть. Злые силы увели его. Он слишком яростно желает жить, пускай оно и не всегда явно, но уж мне-то точно известно. Я должен продолжать искать, Шалиан. Он жив и где-то там, без помощи и сил. — Но если что-то могло заставить его ступить в лес в такой жуткий час? Против воли аль поработив её — коли так не уцелеть ему в этой чащи. Никому такое не под силу. — О чём ты молвишь? — Сам понимаешь, Сиано. Осквернённый рано ли, поздно ли, но найдёт путь к месту своего упокоения. Сдаётся мне, лес призвал его, оттого и ушёл на гибель. Сиано затаив дыхание слушал горькие слова. Рука судорожно подёргивалась от странной боли, отказываясь проходить. Он долго смотрел на Шалиана, ладная фигура и добродушное лицо которого медленно испарялись в клубьях тумана. Оливковая кожа, чёрные волосы, с редкими рыжими прядями в районе макушки, что выгорели под безжалостным светилом в бесчисленных караулах, ласковый, слегка косящий серый взгляд и вечная кривая ухмылка — не злая, а вымученная. У дозорного с детства парализован лицевой мускул под уродливым шрамом, после страшного произшествия. Сиано не хотел вспоминать о том, что тогда случилось, похоронив это глубоко в себе. Он слишком пристально рассматривал наизусть высеченные в памяти черты старого приятеля, но перед взором назойливо метался призрачный лик Клиона. Ему мерещилось, что тот стоит здесь, в туманном коконе, завёрнутый словно в саван — руку протяни и будет спасён. Сиано в безудержном порыве шагнул к желанной иллюзии, но образ Клиона мгновенно рассеялся в сизой дымке, прощаясь с ним прежде, чем он успел коснуться. Крепкая загрубелая рука сжала запястье, ледяные пальцы скользнули под рукав плаща, мгновенно возвращая к реальности. Шалиан крепко держал его, ненавязчиво вынудив отойти от края. Сочувственно поджал губы и нахмурился, однако понимающе промолчал, за что Сиано был благодарен, не в силах объяснить своё шаткое состояние даже себе самому, не то чтобы успокоить ещё и его. Через мгновение Сиано заговорил — и голос стал тише, хриплым и пустым, точно жало упёрлось ему в горло: — Все вы так думаете. А он столько лет сопротивлялся скверне, боролся с ней, а вам лишь бы осудить и отвернуться от доброго человека. — А кто, ежели не Осквернённый, сеет большие беды в границах наших селений? — мягко уточнил Шалиан, убрав руку. — Больные скверной обречены. И, видя, как тьма забирает тех, кто доблестно противостоит ей, — мы теряем веру. Понимаем: это неизбежная участь для всех нас. Мы только обманываемся, уповая, что нас не коснётся хладная десница смерти, но когда-нибудь она настигнет каждого. И Клион тому нежеланное напоминание, а людям всегда ненавистен вестник несчастья. — Только не я. Хуже — не знать вовсе, — настаивал Сиано, на сей раз так убедительно смотря ему в глаза, что Шалиан обмяк, ссутулился, явно сожалея о проявленном малодушии. Он внезапно встрепенулся и продолжил, грустно улыбнувшись той частью лица, что была способна к движению: — Клион всегда говорил, что худшее на что способны люди — не замечать свет вокруг, добровольно жить в кромешной тьме. Мы с тобой часто спорили с ним, помнишь? Доказывали с пеной у рта, что мы не такие глупые и слабодушные. Что не живём во мраке. — Верно, — подавленно отозвался Сиано. — Но доброта не уберегла его, потому что никто не был к нему добр. Клион прав — ни один из нас не живёт при свете. Сильный ветер загудел в вышине, налетел подобно коршуну, громогласно дыша приближающейся бурей. Деревья взбесились, лес роптал и скрипел с явственной угрозой: в глубине своей он начал оживать, просыпаясь и вручая себя в лапы опустившейся на землю ночи. Голоса оборотного мира забормотали в тёмном бору: гулкие, горловые, будто шёпот падальщика у уха. В неистовом рёве ветра вперемешку слышались плачь, визг и тихий смех. Ели поскрипывая протянули лапатые ветви к узкой тропе. Сиано неотрывно следил за зарослями уже не в силах распознать движение, сбитый с толку налетевшим порывом стихии. Угрюмо качались чёрные ветки, суетливо взлетали и трещали ночные птицы, испуганные присутствием проснувшейся нечисти. Запах болотной гнили, густой и сладковатый, въедался в ноздри так, что становилось невозможно вдохнуть — сырость проникала в лёгкие. Холодная влага всасывалась в кожу, как живое существо, вбиваемая хлёсткими плетьми ветра. Мерзкий туман густым облаком замер, завис лезвием над головами, даже не шелохнулся под немилосердными порывами ветра. Против воли и против всех правил природы — он стоял, недвижимый, как выдохнувшийся призрак, раскинувшийся удушливым пологом, скрывающим страшные исчадия иного мира. Их главный, излюбленный, нежный заслон, возникающий в сумерках, как верный предвестник. Он становился всё более странным и плотным, почти что осязаемым. Казалось, стоит Шалиану взмахнуть клинком — и острие вонзится в скрытую плоть, и где-то завопит безызвестное существо, спрятанное за ним. Как тяжкие свинцовые глыбы клубились клочья тумана: висели, стелились, оплывали вниз вязкими лоскутами и обвивали оцепеневших людей. Постепенно эта масса сгущалась, вытягивалась, собиралась в подобие длинных щупалец — отростков неведомого спрута, сотканного из холодных нитей мглы и рождённого из глухого стонущего глубинного мира, где терзаются проклятые души. Сиано отчаянно отказывался верить, что этот жуткий день настал. Он ждал его много лет — боялся и жаждал одновременно, уповая на милость случая, хоть и отдавая себе отчёт в неотвратимости. Надеялся лишь на одно: что, может быть, ошибается; что Клион ещё не стал тем, кем ему уготовано быть, а всего лишь заблудился. Шалиан, жрецы, охотники — все они оказались правы. И всё же Сиано не был готов признать, что время настало. Он видел, что ему предстоит, и знал, где найдёт Клиона. Ему уготовано пройти этот путь в одиночку, как бы испуганная душа не противилась подобному безрассудству. Прежде Сиано казалось разумнее дойти до нужного места в сопровождении помощников, а уж потом, выбрав момент, незаметно уйти от них и выполнить задуманное. Его мало заботила их дальнейшая судьба. Теперь же, оглянувшись, он ясно видел, насколько опрометчивой была эта затея. В этих местах каждый дышал смертью — живые, мёртвые и те, что застряли между. И всё же именно они помогли ему добраться до проклятого леса; без этой жалкой свиты он, быть может, и не выдержал бы пути. Олто сказал, что эта дорога приведёт к реке — то, что нужно. — Взгляни же, Шалиан, — надрывно сказал Сиано, стараясь сделать глубокий вдох, теряя самообладание. — Видишь? Мы здесь в смертельной опасности, а он — там! — твёрдая рука судорожно взметнулась, указывая на неоглядный лес у реки. — На той стороне или же у её порога, где гораздо хуже. У подножья Стонущих. Всякому лиху там место. Так могу ли я вернуться и бросить его? Душу выверну скорей, чем отступлю. — Сиано, дух его крепок, а решения тверды, — быстро заговорил Шалиан, встряхнув того за плечи. — Клион знает проклятые земли — ни один наш охотник не провёл там столько времени сколько довелось ему. Я хочу верить, что ежели он и забрёл туда единосущной ночью, то просто пережидает где-нибудь. Боги былые там подскажут дорогу, коль свезёт. Верить — вот что нам остаётся. — Быть может и так, — вздрогнув от очередного вопля какой-то изнывающей сущности, отозвался Смотрящий, быстро двигаясь дальше по тропе. — Только нет для него, вылюдья бесного, никаких богов. Один он там одинёшенек. А я знаю, как помочь ему. — Сиано! — вскрикнул изумлённый Шалиан, бросаясь следом и пытаясь удержать его. — Одумайся! Час уходить отсюда. Времени мало! Древоточец будет с нами покуда луна не взошла, а дальше — смерть, верно тебе говорю! — Знаешь, я больше не уверен в нашем боге, — бросил Сиано на ходу, охваченный яростью. — Но уверен в одном — Клион выстоит и дождётся помощи. Потому что им руководит кто-то сильнее, чем он сам. — Кто? — сорвалось у Шалиана. — Ужас.

***

Теперь

Оборотень ступал осторожно — одно неверное движение и всё могло рухнуть в пропасть необратимого. Страх расползался по телу острыми льдинами, впиваясь в мышцы, но Озулф изо всех сил держался, не позволяя дрожи выдать его малодушие. Чем дальше они углублялись, тем шире раздвигались каменные стены горы; воздух стал плотнее, глуше, и вскоре короткий ухабистый спуск вывел их в просторное нутро подземной пещеры. Перед Озулфом раскинулся колоссальный подземный зал. Он неуклюже перевалился на задние лапы, поднявшись во весь рост, как медведь, едва удерживая равновесие — такой простор требовал иного взгляда. Потрясённый, он медленно оглядывался, пытаясь охватить необъятные, чуждые владения, открывшиеся во тьме. Громадное пространство завораживало — высокие своды казались слишком живыми, внимательными. Они подхватывали сиплое, тяжёлое дыхание встревоженного волка, разносили его по каменным ребрам. Но звук не растворялся в глубине, а глухо обрывался, будто натыкался на невидимую преграду. Он поднял голову и увидел, что под сводом пещеры на каменных карнизах восседают крылатые тощие создания. На вид также сотворённые из камня — замершие, неподвижные, с посаженными по бокам плоской головы круглыми глазками, прикрытыми морщинистыми веками. Длинные изогнутые клювы сомкнулись плотно, а тонкие перепончатые крылья свисали вдоль маленьких тел, словно дремлющие прислужники своих каменных хозяев. Озулф мог бы принять странную живность за статуи — настолько безжизненными они казались, если бы не слышал, как колотятся десятки крошечных сердец. Он отчётливо различал и чувствовал своей волчьей сущностью, что в недрах жуткого подземелья теплится ещё какая-то жизнь — непознанная, таинственная, почти необъяснимая. Но истинный ужас вызывал лишь желтоглазый незнакомец. — Ступай вперёд, — раздался настойчивый голос позади. Озулф в тот же миг оторвался от созерцания неподвижных обитателей пещеры и коротко оглянулся на загадочную тварь, что столь нагло притворялась человеком. Ему не требовалось понимать смысла услышанного — чутьё подсказывало, что змею не пришлось по душе его промедление. Беспокойно обнажив неровный ряд клыков, Озулф опустился на все четыре конечности и резко зашагал дальше. Лже-мужчина непринуждённо двинулся следом, держась на большом расстоянии, но не давая спуску, тем самым демонстрируя насмешку и безоговорочную власть над опаснейшим существом здешних мест, который для него не более чем грязь под ногами. Змей чётко устанавливал свой порядок, даже не прибегая к силе, очерчивая границы дозволенного, спокойно и мирно доказывая — бежать или сопротивляться не имело смысла. Обезвреженный, загнанный в западню, Озулф не представлял, как добраться до леса, боясь вновь заплутать среди неведомых дорог у подножья, а если бы вздумал вступить в сражение с морским зверем — однозначно проиграл бы. Этому монстру не одурачить его своей лёгкой поступью и хрупким человеческим телом, ведь Озулфу известно, что за существо скрыто под лживой личиной. Нечто нового порядка. Он бы не смог тягаться с подобной мощью — ни одна уловка, ни одна хитрость не смогли бы помочь ему в заведомо обречённом противостоянии. Обременённый тоской и злостью, Озулф брёл, царапая когтями каменистый грунт. Если бы в волчьей голове могли зародиться более-менее связные размышления, он посчитал бы, что тварь с морских глубин — его наказание, возмездие за всё, что он совершил. Вероятно, он не был случайной жертвой чудовища, а его заслуженным трофеем. Неужели смерть всё же решила обратить на него внимание? Озулф шёл вперёд, чувствуя, как внутри разрасталось зудящее опустошение и примитивный животный страх. Он воочию созерцал чистый ужас в человеческом обличии, смятенно оглядывался, вдыхал сырой, густой воздух пещеры, ещё живой, но готовый к тому, что его тлетворное существование оборвётся в любое мгновение. Торчащие из слоя земли на дне пещеры проростки травы и ползучие растения вились под ногами густым ковром. Похожие на бледные длинные лапки насекомых тонкие стебли мягко стелились по всему полу, а внутри травяного настила вилась мошкара и копошились прозрачные крупные личинки. Несколько пар голубоватых огоньков мигали вокруг, медленно плыли в пространстве, освещая полумрак призрачным светом, делая всё вокруг одновременно волшебным и зловещим. Озулф знал, что это всего лишь жуки-маяки. Они не представляли угрозы; привычно селились в малоосвещённых уголках вроде этого. Но время от времени оборотень осторожно пробовал воздух длинным языком, полностью не доверяя своим ощущениям. Что-то тревожило и сбивало с толку в монотонном ритме жизни подземных обитателей. В глубине зала прорезался проход, резко сворачивавший в сторону и вниз. Он вёл к другому, более просторному залу, значительная часть которого была занята огромным озером. Это было поистине неповторимое творение природы, от которого невозможно было оторвать завороженный взор. Вокруг извивались массивные притоки подземных рек, но самый крупный из них питал озеро с поверхности, уходя в систему пещер через гигантскую воронку под самым сводом. Озулф остолбенело уставился на огромный провал, зиявший в чёрной породе, как одинокая глазница циклопа в гнилостном черепе. Бурные потоки широкой воды, ниспадавшие через отверстие, сверкали в тусклом свете луны. Весь зал окутывалось таинственным мерцанием ночного светила, которое проворно и изящно резвилось в водных гранях, а само озеро казалось ослепляюще светящейся бирюзовой пропастью, поглощающей холодный свет. Глаза, привыкшие к мраку подземелий, резануло лёгкой покалывающей болью, но Озулф не придал этому значения. Ему нравилось всё, что он видел перед собой. Очарованно всматривался в каждый участок пещерной камеры, разглядывал совершенно иной мир подземного царства. Величественные потоки воды, сладчайшая свежесть воздуха, приятное журчание, живительная влага, чудные растения и мелкие формы жизни повсюду. Он был так поглощён всем вокруг, что незаметно уходил куда-то далеко от привычного понятия времени, — теряется, не ощущая толком сколько уже бродит здесь, в восторге озираясь и принюхиваясь к обилию нового. Реки, впадавшие в озеро, формировали своеобразные долины, на склонах которых тянулись террасы с растительностью и странной мелкой живностью. Водопад нёс вниз остатки растений и туши мелких наземных зверьков, давая пищу множеству причудливых обитателей пещерных вод. Ветки и листья, плывшие по реке, в итоге оканчивали своё путешествие на поверхности озера: частично оседали, утягиваемые вниз, а кое-где ещё держались на яркой воде. И их тут же находили полупрозрачные существа, будто отлитые из стекла — разнообразные моллюски и рачки с подслеповатыми усами-глазками. Обнаружив части растений или куски животного, они в спешке отрывали себе столько, сколько могли, и торопились укрыться в щелях между камнями, скрыться в толще земли. Обычно такие рачки были неповоротливы, но тут вдруг вся стайка приходила в сумбурное движение: они метались в стороны, беспорядочно сталкиваясь друг с другом, словно что-то невидимое тревожило их под толщей светящейся воды. Озулф сразу заметил, что встревожило крохотных жителей. В пещерных водоёмах жили и хищники — крупные, рыбоподобные головастики лягушки-привидения, прозрачные до того, что он различал их органы и струйки белой крови. Из-за нежной кожи такие амфибии не переносили солнечный свет и почти весь день скрывались в земле. Озулф часто встречал их по ночам: знакомый лягушачий напев успокаивал, а светящиеся массивные тела, покачивающиеся над водой, наполняли его странной завистью к их безмятежности и свободе. Если приглядеться, в чистой воде заметны фантастические создания: тело — мышиное, голова — птичья, по бокам торчат рваные антенны, будто обломки крыльев, а на тонкой ножке — один крупный глаз посреди лба. Одно из таких существ, тоже хищник, висело в толще воды, дрейфуя по течению. Но стоило в его поле зрения появиться жертве — неосторожному моллюску, креветке или рачку — как крошечный монстр оживлялся: антенны точно вымеряли расстояние, а глаз плавно разворачивался к добыче. Вокруг царила настоящая утопия — каждое существо знало и занимало свою нишу, боролось и питалось, становясь необходимым звеном в пищевой цепи, создавая целый захватывающий и интересный мир, ненадолго вынуждая Озулфа позабыть, где он и что ему грозит опасность. — Да. Прекрасно, — прошелестел за спиной мягкий голос, разом рассеявший все иллюзии. Озулф вздрогнул, ошеломлённый внезапной близостью: он слишком глубоко ушёл в созерцание и не заметил, как враг подошёл. Но присутствие этой твари рядом было лучшим стимулом собраться, вернуть себе ясность — и страх. Он исподлобья уставился на незнакомца. Тот отвечал таким же внимательным взглядом — слишком живым, слишком заинтересованным, чтобы не морозить до костей. Змей чуть наклонил тёмнокудрую голову, на губах мелькнула мирная улыбка, которой Озулф, разумеется, не доверял. И вдруг, почти бесшумно, незаметно для глаза, существо подалось вперёд. Слишком резко. Слишком близко. Теперь они стояли лицом к лицу. Застигнутый врасплох, Озулф замер у кромки озера, не понимая, как подошёл так близко к неизведанным водам. Отступать было некуда. Он вцепился когтями в влажную землю, и вдруг ему почудилось, что пол трескается под ногами. Озульф весь подобрался, нервно махнул хвостом, готовясь кинуться на противника и выгрызть себе пространство, отвоевать хоть малую свободу. Но мужчина, предугадав порыв, мгновенно вскинул руку и с силой ударил волка в грудь. Озулф не сразу понял, что падает. С громким всплеском он погрузился под воду, шерсть сразу же промокла, камнем утягивая на дно, которого всё нет. Под ним бесконечное пространство. Озулф отчаянно грёб лапами, но ни сдвинуться, ни всплыть не удавалось. Вода сжалась вокруг, сжимая удушающие тиски, не давая вырваться на поверхность. От неожиданности он не смог сдержать изумлённый рёв, заглотив странную жидкость. Внутренности обожгло, будто по пищеводу пустили жгучий яд. Озулф взвыл от боли, задёргался, безуспешно пытаясь всплыть, яростно царапая шею, пока всё вокруг не окрасилось багровым. Чем больше хлебал солёной воды, заходясь в лютой агонии, тем сильнее разъедала нутро мучительная пытка. Сильная рука схватила его за волосы и одним резким движением вздёрнула вверх. Вода, как по негласному приказу, разжала свои тугие недра, расступилась, легко выпуская пленника на сушу. Озулф навзничь рухнул на скользкие камни и закашлялся. — С возвращением, Озулф. В ушах гудела кровь, и он едва расслышал низкий довольный голос, склонившегося над ним. Мучения становились почти невыносимыми: каждую мышцу сводило тугим узлом, желудок сжимался резью, кишечник тянуло. Теряя контроль над собой, Озулф выгнулся и закричал, словно вздёрнутый на дыбе, изрыгая крик, смешанный с кровью и рвотой. И вдруг пришло осознание: его настоящее тело вернулось. Нагой, слабый, дрожащий, сжатый спазмами и судорогой, он обхватил грудь руками, ощущая, как каким-то непостижимым образом сбросил проклятую оборотную тушу. Под ладонями — тугие холмы мышц, обёрнутых человеческой кожей. Вся проглоченная вода вышла из него, принося долгожданное облегчение. Внутри больше не жгло раскалённым железом, не выворачивало наизнанку, лишь в голове тревожно шумело — агония постепенно отступала. Он смог выровнять дыхание только через несколько долгих минут, всё ещё сжимая своё обмякшее человеческое тело в изумлённых объятиях. С трудом сел, едва удерживая равновесие. По оголённой коже стекали ледяные капли, приятно охлаждая, смывая остатки крови из разорванных тканей после превращения. Его странный спутник спокойно отошёл, позволяя Озулфу вновь привыкнуть к возвращённой плоти. Было муторно, тошнило, ноздри щипало, кости ломило, а кожа пекла, но всё это бледнело перед дикой человеческой мыслью — ясной, осознанной, реальной настолько, что Озулф с сомнением покачал головой, не желая верить. Он быстро оглянулся через плечо, потрясённо уставившись на человека, не в силах успокоить колотящееся сердце. Мужчина стоял поодаль, наподобие идеальной статуи, — неподвижный совершенно, даже грудь дыханием, кажется, не вздымалась, лишь чёрные локоны слегка покачивались, отказываясь дремать на плечах. Озулфу померещилось, что тот удовлетворённо, понимающе улыбнулся и кивнул ему. Он оторопело поднялся на дрожащие ноги, слабо упираясь пальцами в камни. Это было взаправду. Впервые за десятки лет Озулф ясно осознал смысл и суть сказанного. Он снова понимал человеческую речь.