Жажда небытия

Я вздымаюсь из пор океана и гор, Жизнь дают мне земля и вода. Постоянства не знаю, вечно облик меняю, Зато не умру никогда. И когда после бури, если солнце — в лазури, Если чист её синий простор, Если в небе согретом, соткан светом и ветром, Возникает воздушный собор — Я смеюсь, уходя из царства дождя, Я, как тень из могилы, встаю, Как младенец из чрева, в мир являюсь без гнева, И сметаю гробницу мою. Константин Бальмонт

Прежде

Сиано сидел под кожаным деревом племенного божества, задумчиво гладя изогнутый лист. Одомашненный дух Древоточец был сговорчивее своих диких собратьев, прозябающих в небытии, но даже он оказался бессилен. Сиано встречал его чаще прочих смертных, слышал голос чаще, чем жрецы, — и недавно осмелился вызвать вновь. Ему казалось: раз удаётся укрощать необузданных созданий в ином мире, то уж знакомый бог-заступник точно откликнется. В прошлое новолуние он стоял перед деревом, сжимая кулаки, глядя, как оно дышит — медленно, равномерно, словно спящее существо. Корни осторожно шевелились в земле, будто пробовали её на вкус. Ветви покоились, убаюканные звёздами. Раньше Сиано не решился бы вызвать Древоточца напрямую — не посмел бы тревожить, минуя жрецов. Узнай о такой наглости отец или Ренир — его бы осудили. Могли бы лишить права служения, отстранить от священных дел, всего того, что до этого казалось важным. Но теперь всё было иначе. Всю жизнь он старался быть послушным, полезным, удобным — пока не понял: угодливость не спасает, она лишь делает жертву тише. Молчание и терпеливое ожидание раздражали. Духи и боги сторонились его: чувствовали в нём нарушение равновесия — бунт, трещину в устройстве миропорядка. И чем дальше они отходят, тем сильнее растёт его дерзость. Он понял: их страх — его свобода. И впервые осмелился говорить с богом как с равным. Сиано не умел умолять. Он пришёл требовать. Древо возвышалось над лечебницей, чёрной тенью прорезая небо. В дальнем углу поселения, где не стояло ни избы, ни харчевни, обитель больных пряталась в тишине, как осколок забвения. Здесь его не потревожат. — Слышишь меня? — позвал он, разбивая ночь грохотом злого голоса. — Я не стану падать ниц и ждать подачек. Я требую — явись, Древоточец! Это не была молитва — слишком острый, резкий звук, как плеть по воздуху. Он и не собирался молиться. Нарушал все законы, не боясь прогневать заступника. Знал: ни один дух, даже их покровитель, не осмелится покарать его. Сиано больше не преклонялся — он перешагнул человеческий предел. Духи его опасались, и это пьянило. Дерево дрогнуло, насторожилось, затем застыло. С востока подул тёплый ветер и прошептал в листве. Задрожали вплетённые в волосы ракушки. Послышался тихий шорох. Высокая, пошатывающаяся фигура ковыляла к нему, вырисовываясь из темноты. Несоразмерно длинные ноги гнулись, как полые тростники. Изнутри её пронизывал тусклый голубоватый свет, с каждым шагом рождая в воздухе мягкие вспышки, словно дыхание звезды в гниющем теле. Плоть напоминала вывернутую наизнанку кору: местами лоскутами свисала, как ветхий рваный саван, оставляя след в траве и обнажая рваную серую ткань под ней. На коже чернели язвы, струпья ползли вверх по длинной искривлённой шее, сливаясь у основания черепа — сама жизнь отказывалась удерживаться в этом существе. — Ты знаешь, о чём я тревожусь, — ровно произнёс Сиано, делая шаг навстречу. — Он не хуже других. Скольких ты принимал прежде — кровавых, порочных, сломанных? Почему ему не дан хотя бы шанс? Сердце билось о рёбра, как в закрытой пещере — ныло, дробилось на осколки, а злость заполняла пустоты, отравляя. Он был готов на всё, лишь бы отсрочить страшный приговор, защитить Клиона — вырвать у судьбы остатки времени. Он знал, как тот молил Древоточца каждую ночь, без надежды, без ответа. И что в последние годы не решался даже вспомнить об этом. Казалось, Клион уже сдался. Только Сиано продолжал бороться. Но осознание — сколько бы он ни старался, изменить грядущее не в силах — было невыносимо. Судьба оставалась глуха к его воле. — Неблагоутробный сам отверг свет, — отозвался дух огромным, безгубым ртом. Заступник не нуждался в словах — он крал их у собеседника, наполняя разум несказанными истинами, горькими и неизбежными. Оставался печально безмолвным, но голос звучал в сознании — беззвучный, древний, растекающийся холодным эхом. — Это ты называешь ответом?! — он шагнул ближе, впиваясь ядовитым взглядом в уродивую фигуру. — Ты можешь спасти его. Но не хочешь. Дух молчал, прикованный к месту. Под тяжёлым лбом светились два маленьких глаза — бледные, как молоко, без век, мерцающие всеми оттенками лунного света: от глубоких теней до слепящей белизны. Два ледяных светлячка в бездонной мгле, застывшие вне времени. Сиано подошёл вплотную, обошёл его, чувствуя запах сырости и смолы. — Боишься? — он ощерился в гневной усмешке, остановившись за горбатой спиной. — Да, боишься. Как и все тебе подобные. Но даже страх не заставит тебя подчиниться. Почему? — Не в моей власти помочь, покуда он принадлежит тьме. — Твоя задача защищать род людской, вверивший тебе свои жизни, ото всякого зла, — надменно сказал Сиано. — Ради них ты живёшь. Не можешь совладать с одним обездоленным человеком? Неужто силу расстерял? Тогда, быть может, пора тебе в небытие — прозябать с остальными? — Я и защищаю, — скривился лишённый языка рот. — От того, кто не должен был родиться. Руки его повисли, как лианы, окончившись культями. Пальцев не было — природа словно отказала ему в прикосновении. Сиано дотронулся до коры, в том месте, где должны были быть кисти, сжал — и под пальцами крошилась уродливая поверхность. — Я не позволю никому играть его жизнью, — прошипел он, усиливая хватку, неотрывно заглядывая в глаза умолкшего духа. — Он взывал к тебе, молил о помощи. Но ты так и не пришёл. Не отпускал, бездумно вдавливал пальцы глубже. Гной медленно сочился сквозь трещины, а он всё сильнее стискивал культю, желая добраться до самой сути. Боль от прикосновений была ощутима даже без слов — тело духа дёргалось едва заметно, но сопротивляться он не смел. Сиано было всё равно. — Вместо ответа были жрецы, — продолжал тем временем, увлечённо наблюдая за безвольным божеством. — Ваши мерзкие, погрязшие в страхе наместники, укрывающиеся в затхлых святилищах. Они клеймили его задолго до того, как он сам понял, за что. А ты позволил им. Позволил говорить от твоего имени! Злость кипела. Жрецы говорили о благодати, но лгали. Они превратили Клиона в послушное орудие. Он верил, что служит добру и свету, но лишь глубже погружался в скверну. Каждое прикосновение к миру проклятых оставляло на нём метку. Клион был связан с этим ремеслом, и его искреннее убеждение, что он спасает людей и свою душу, только подтверждало, как глубоко они его обманули. Когда-то Сиано сам стремился стать одним из них, служить богам и человечеству. Теперь — не был уверен, что не вспорет им всем глотки. Листва над головой задражала, ветви пришли в движение, громко шумя и заходясь судорогами. Ветер крепчал, помогая их хаотичному движению. Древоточец стоял недвижно, не сопротивляясь рукам, что разрывали его кору. — Годами он взывал, — выдохнул Сиано, и голос его сыпался камнем. — Ты молчал. Не пришёл. Не отверг. Просто позволил другим сделать это за тебя. Он отпрянул, отпустив духа. Рука соскользнула по липкой поверхности. Сиано подошёл к дереву и присел подле, тяжело дыша. — Что теперь? Он так и останется в тени, потому что ты не удосужился услышать? — прошёлся он по безволию божества. — Может, услышишь меня? Ибо иного выбора я не оставлю. Жрецы были, как кость в горле: их служба отдавала горечью, и он хранил эту горечь годами. Когда-то хотел быть как Ренир — крепкий, ровный, несокрушимый в вере верховный жрец. Думал, что и в нём может прорасти такая же тишина силы. Надеялся, что если станет таким, то и отец, Пенкор, наконец посмотрит на него иначе: не как на случайного, чужого мальчишку у себя в доме, а как на единственного сына. Но годы прошли — и взгляд отца не потеплел. Пенкор по-прежнему был холоден, как камень в святилище: непоколебим, равнодушен. Бывали дни, когда Сиано казалось, что он такой же сирота, как Клион. Ему стало плевать на высокомерного старика, который по неведомой причине не принимал его. Затем вера в богов начала трескаться, пока не рассыпалась в пыль. Слушая жрецов, он уже не слышал молитв — только хрип старых слов, застрявших между зубов мира. Боги ослепли, а их служба давно стала тенью, которую он таскал за собой по привычке, будто старую вину. Глядя на жрецов, он понимал: их боги отравлены тем же холодом безразличия. Теперь он презрительно смотрел на племенное божество и диктовал то, что так долго терпел в молчании. Без страха и сомнения. Неожиданно для себя, Сиано начал упиваться безнаказанностью. И с каждым словом что-то внутри поднимало голову — нечто тяжёлое, вязкое, живое. Прозрачные нити злобы, боли, обиды скручивались в тугую раскалённую пружину. Его голос жалил. А дух слушал. Древоточец не отвечал. Его глаза мерцали тускло, колебались, как болотные огни. Не живые, но и не мёртвые. — Не властвую над теми, кто укрылся во тьме, — донеслось глухо, как гул из-под земли. — Он сам выбрал этот путь. — Вы не оставили ему выбора, — Сиано хрипло рассмеялся. — Ни ты, ни жрецы, ни весь ваш гнилой пантеон. Я бы затопил ваши храмы, чтобы волны вымыли вас с этой земли. Говорил тихо, почти ласково, но под спокойствием бурлила ярость. Обугленная, кипящая. Не присущая ему от рождения, но в последние время окрепшая настолько, чтобы обернуться ненавистью ко всему живому. Он чувствовал, как нравится, как сладка сама мысль. Потопить всех. Раз и навсегда. — Говоришь о тёмных силах? — хлёстко продолжил Сиано, с укором смотря на него. — Под твоим всевидящим взором людоеды тащат детей из колыбелей — и ни одна ветвь не шелохнётся. — Не могу спасти того, кто не желает быть спасённым. Он обручён с подлунным царством. — Да что ты о нём знаешь? Мог помочь — не стал, — Сиано сорвался на шёпот, низкий, опасный. — Я больше не вижу в тебе ничего, кроме трусливой коряги. Будь воля моя, никогда не связался бы с богами. Бездари бездушные. Древоточец как-то странно посмотрел на него своими глазами-бусинками, внимательно склонив голову. Спорить не стал. В глубине старого существа читалось смятение. Листва задрожала. Ветер усиливался, ветви заходились в судорогах. А Древоточец не шевелился. Он сделал паузу, подбирая слова, которые могли бы хоть как-то унять разящий гнев. И в этой паузе — длинной, мучительной — было больше правды, чем в любой речи. — Не в моей власти благословить. Проклятье глубже. Но… могу дать больше времени, — прозвучал, наконец, голос. — Знаешь, а ведь ты уже не справился со своей задачей, — отстранённо произнёс Сиано, постукивая по ближайшей ветви. Весело поглядывал, как та содрагается от ударов. Дрожит, точно от страха. — Ты не властен над духами — вы равны. Не смог остановить Хворого. А я — смог. И сказал всем, что это ты мне дал видение, как отогнать мор. Так что можешь не благодарить, бог. Выплюнув последнее слово, он откинулся к стволу, небрежно вытянув длинные ноги. Древоточец взволнованно зашевелился, сухо потрескивая корой. — Ты там, где быть тебе не надлежит, — вдруг негромко сказал тот, встревоженно расскачиваясь из стороны в сторону. — Не отыскать тебе ответов в небытие. И средь людей твой путь не ведёт. Чужд ты всем мирам, и ни в одном из них покоя не обретёшь. Как змея, терзающая пустоту, мечешься, не зная ни конца, ни начала. — Не рассказывай мне, где моё место, — отмахнулся Сиано. — Я делаю твою работу. А ты — бесполезен. Велел бы тебе откусить язык, да у тебя и языка нет, — усмехнулся он. — Вот досада. Древоточец снова зашуршал, голова повернулась с чудовищной медлительностью, как у умирающего животного, пытающегося скрыться от боли. Он молчал. Мысли вернулись к Клиону — и сжались в ком. Ему всё хуже. Обереги жгли его. Нога болела всё сильнее, шаг давался с трудом; временами Клион не мог стоять вовсе. Голова пульсировала нестерпимо; кожа его стала восковой, прозрачной, жизнь убывала из тела. Волосы потускнели, брови поредели. И в этом взгляде — тяжёлом, карем, — читалась усталость мертвеца. Внутри всё клокотало, словно буря в море. Что он делает здесь, перед этим бесполезным божеством, выпрашивая подачку, когда Клион, возможно, уже и дня не продержится без боли? Всё идёт не так. Всё хуже, чем он рассчитывал. Нужно действовать — и быстро. — Проклятье… — выдохнул он, утомлённо вскидываясь к тёмному потолку листвы. — Ты ведь можешь явиться к нему, минуя этих убогих жрецов? — Не могу, — отрезал дух. — Метки скверны вросли слишком глубоко. Он ближе к тьме, нежели к живому. Мне не дано коснуться его. Не человек уж — отродье мрака. Сиано резко выдохнул; ноздри гневно раздулись. Негодование поднялось в груди, как чёрная волна. — Опять эти увёртки… — выпалил он. — Ты просто не хочешь вмешиваться! — В единосущную ночь смогу предстать. В час его рождения, когда миры соприкасаются, — молвил дух, невозмутимо снося гневную бурю. — И будет дозволено без уст чужих с ним говорить. Сиано окаменел, как сжимающаяся твердь. — Ты тянешь время, — рыкнул он. — Я не стану ждать летами. Он гибнет уже сейчас. — Такова истина. Тишина опала между вкрадчивым шелестом листвы. Сиано дышал прерывисто, сдерживая беспомощность, боль, отчаяние. — Хорошо, — процедил он, натянуто, как тетива. — Не можешь благословить — пускай. Клион придёт на праздник священнодействия, на ритуал прошения. Я приведу и склоню его — это моё дело. Он отречётся от охоты, но ему понадобится твой знак: позволение остаться среди людей, без службы. Пусть бросит ремесло — иначе погибнет. Я не хочу, чтобы он обернулся зверем. А ты, защитник невинных, — голос Сиано стал холоден и жёсток, — ответь на его просьбу: скажи, что не нуждаешься в его служении. Жрецы уступят твоей воле, снимут бремя — и он останется живым. Помоги отгородить его от тьмы. Древоточец шевельнул обрубки рук в сомнении. Сиано не отводил взгляда; видел колебание, но чувствовал и власть своей воли: он не спрашивал — требовал. — Помоги мне выиграть время. Чтобы он не стал тем… кого я видел. Он выдохнул медленно, выпуская из себя остаток гнева. Усталые веки сомкнулись. Боль подкралась привычно — тяжёлым свинцом легла в глазницы. Слишком долго он избегал воды, довольствуясь редкими омовениями. Тело взывало к иному — к погружению, к растворению. Оно тянуло его в бездну, в слепоту, что с рождения дремала в нём, как собственная тень. Ему нужно было сберечь силы — дотянуть до воды, прежде чем мир окончательно померкнет. Вспышки гнева истощали. — Раз видел, что ждёт, так зачем же растягивать страдания? Коли сей путь начертан… — А я тебя не спрашивал, — перебил Сиано, предостерегающе. — Мы должны выбраться отсюда. Я хочу вырваться. Оставить эту проклятую землю, пока её тьма не поглотила нас окончательно. Сиано знал: убедить Клиона остаться безбожным исчадием будет почти невозможно. Как оторвать его от цепей, что он считает единственным смыслом жизни? Сиано всё чаще думал о землях Предела. О безопасных далёких краях, где можно было бы укрыться, оставить всё позади. Иногда, в моменты отчаяния, он позволял себе мечтать: что когда-нибудь уведёт Клиона туда, подальше от жрецов, погибающей Смуты, от богов, которые плевать хотели на тех, кто им служит. Уведёт до того, как проклятье настигнет. Только можно ли туда добраться? Или это сказка, жалкая надежда для тех, кто не может смириться с гибелью, как считал Клион. Сиано не знал. Просто хотел верить. Их время ускользало. Старый сон, терзающий разум, был ясен в одном — Клион падёт. Скверна коснулось его, а за ней неминуемо настигнет проклятье оборотня. Ещё немного — и он сам станет нечистью, которую так отчаянно истреблял. И пусть он был готов оставаться рядом, пусть принял для себя этот страшный исход, Сиано не мог не попытаться спасти его. Он будет бороться. Даже против воли Клиона, если нужно — силой. Всё испробует. А если нет исхода — примет конец рядом с ним, как в тех откровениях, где они заперты в горной темнице, отлучённые от мира. Ему как никогда хотелось изменить будущее, чтобы уберечь Клиона от страшной судьбы. Древоточец молчал, шатаясь на ветру. Сиано не ждал ответа. Знал, что дух не осмелится его оспорить. Он раздражённо выпустил из пальцев жилистый листок и отстранил руку, отталкивая пустоту. Вынырнул из мрачных мыслей, тяжело вздохнув. Он никогда не испытывал такого пренебрежения к покровителю. К любому из богов. Всю жизнь Сиано был богопокорным и праведным, а теперь чётко ощутил, что разговаривал не с величественным существом, а с огородным чучелом. В его разуме возникла простая мысль: если божество не всесильно, то зачем вообще служить ему? Усмехнулся, не скрывая разочарования. Он и сам справлялся с защитой поселения и окрестных земель. Научился входить в небытие, выискивать духов, управлять дикими тварями, направляя их силу на благо людей. Прогнал болезнь, изгнал дикарей, помог устранить покойников, которых привёл на бой с варварами. И никому не известно, что это его заслуга. Мрачная полоса невзгод завершилась, люди выстояли. И все благодарили Древоточца. Один Ренир, кажется, что-то подозревал, но пока молчал, присматриваясь. Сиано думал, что ему осталось лишь овладеть скверной — и тогда придёт истинное могущество. Ведь через благословение богов жрецы изгоняли из людей отметки зла, и он верил, что научится делать то же — но по своей воле. Огнём тщеславия пылала горечь: как можно верить в богов, которые так неохотно помогают тем, кто искренне взывает к ним, когда сам Сиано лез из кожи вон, чтобы спасти? Его усилия были живыми, реальными — противостояние с тьмой ощутимо плотное, в отличие от холодного ожидания благословения покровителя, который даже не замечает страдания нуждающихся. И с каждым днём сила и решимость Сиано крепли. Размышлять о таком в непосредственной близости к священному древу было громким обвинительным криком. Корни шевелились в рыхлой почве, низко склонённые ветви шуршали кожаными листьями, раздражённо отвечая на его мысли. Дерево было живым олицетворением Древоточца — его сердце, бьющееся вне мёртвого тела, корни и ветви отражали скрытую силу и тревогу, пульсирующую в нервах божества. Дерево медленно двигалось: оно слышало его внутреннюю бурю, неуютно ворочалось, пытаясь отстранить её. Каждый лист, каждый шорох был полон негодования, да и сам Древоточец — и Сиано это чувствовал. Древоточец остерегался его, как и все духи. Но Сиано был уверен: когда придёт час, тот выполнит своё. Ему оставалось просто ждать единосущной ночи — через годы — когда лунная тень расстелется на земле, соединяя мир живых и неупокоенных. Тогда, возможно, он сможет изменить судьбу Клиона. А может, и свою собственную. — Скажи, — вдруг вскинулся он, ногти вонзились в ладони, оставляя следы на коже. — Почему молчите все вы? Почему скрываетесь, когда я спрашиваю? — Не всё тебе суждено знать, — ответ был ровным, быстрым. — Не всё — для твоих глаз. — Не для моих глаз?! — Сиано вспыхнул, губы искривились. — Как забавно. Вы прячете истину, и я должен покорно пить эту темноту? — Ты ищешь то, что сокрыто, — монотонно шептал заступник. — Но предел твоего ведения близок. — Скажи прямо, дух! — настаивал Сиано, всматриваясь в крошечные голубые глаза, как в омут. — Я видел вещи, которых не было, и те, что ещё не настали. А кое-чего не вижу вовсе — из-за него. И всё, о чём шепчут дикари, — тоже не моего ума дело? Даже если их легенды — обо мне? — То, что ждёт впереди, уже вспоминает тебя, — тихо сказал Древоточец. — Потому и боятся: ты идёшь не вперёд, а вспять. Они помнят след, которого ещё нет. — Хватит! — прорычал Сиано, нервно поджав губы. — Нарочно путаешь. Я тебе не подвластен — вот и прячешься за словами! — Не потому, — тихо раздалось в ответ. — Не потому. — Так значит, даже о книге Давнины не скажешь? — он нагло кривовато усмехнулся, в горле пересохло. — О той самой, о которой явилось видение, где я писал её сам! Разве человек может создавать то, что принадлежит эпохам до него? Ты знаешь, о чём я! Ответь! — Некоторое лучше хранить в тишине. — Назови хоть причину, хоть тень причины! — попытался стоять на своём Сиано, но разочарование свело челюсть, заталкивая гневный выкрик обратно в горло. Воздух вырвался сквозь зубы тихим свистом, жалобным, натянутым, почти мольбой — и каждый звук собственной слабости терзал его изнутри. — Не могу, — отрезал дух, голос срывался на треск, будто тлел изнутри. — Ни тень, ни слово тебе не положены. Всё, что тебе дано — это ощущение пустоты между твоей волей и миром, который ты пытаешься согнуть. Сиано замер. Холод прошёлся по коже, словно чья-то тень коснулась плеча. Безмолвие обвило его хомутом. Внутри что-то дрогнуло — неприятная догадка, как заноза под ногтем. Духи и боги молчат не от страха. Это не уклончивость, не обида. Это что-то древнее, суровое, безжалостное, как камень, который никогда не видел света. И тут Сиано ощутил вспышку ещё более жгучей, горькой нетерпимости. Он вспомнил книгу Давнины — те видения, что приходили к нему, когда он держал её в руках, имя, по логике, не должное быть там. Всегда казалось, что это божественное провидение направляет его, шепчет ответы сквозь сон и пробуждённое сознание. Теперь же стало ясно: это был не голос богов. Не помощь и не знамение. Это был он сам — его разум, его сила, вырвавшая знания из тьмы, вопреки невозможному, вопреки времени. И именно это осознание обжигало сильнее всего. В молчании и немых взглядах духов таилось оскорбление. Они не управляли его судьбой. Они не были проводниками истины. Всё, что он видел в видениях, исходило из него самого — и они не могли, не смели признать это, чтобы хоть как-то объяснить ему, что происходит. — Не можешь… — глухо повторил он. — Значит, не вы молчите. Вам велено. Но кем? Древоточец не ответил. Обрубки рук вздрогнули. Сиано ощутил, как его воля, натянутая до предела, бессильно гнётся под тяжестью чужого запрета. Мир замер, задержав дыхание, пока он тщетно пытался прорваться сквозь то, что нельзя ни назвать, ни нарушить. Он понял, что не гость в мире духов — он пленник их молчания, узник собственной ярости и безысходности, что разрастается с каждым новым вопросом. — Ладно. Без тебя разберусь, — буркнул он уже не с гневом, а с тягучим, ледяным пониманием. — Убирайся, Древоточец. Стоило произнести имя, как невидимые путы спали, отпуская духа. Он сразу же исчез. Воздух вокруг дрогнул — и сам вытолкнул Сиано обратно, за черту, где начинается молчание.

***

Теперь

Тусклый свет пробивался сквозь трещины потолка пещеры, отражаясь в зеркальной глади озера. Вода переливалась бирюзой, скрывая под собой густые колонии сальп, которые колыхались, поднимая к поверхности прозрачные тельца, словно живые светящиеся сосуды. Клион сидел на плоском камне, опустив ноги в ледяной поток. Смотрел, не моргая, как под водой кипит чужая, бесстрастная жизнь. Из сплетения корней за ним в ответ наблюдала массивная рыба, глядя одним бездонным глазом. Тело её вытянутое, стреловидное. Спереди — крошечные, нелепые лапки. По дну она не плыла, а шла, переставляя их по одной и легонько подталкивая себя коротким хвостом. Если надо отплыть, она проворно двигалась, извиваясь всем телом и прижав лапы к бокам. Рыба схватила сочную мякоть и проглотила почти не жуя. Дыша, она ритмично открывала и закрывала большой рот, в котором виднелись острые, мелкие зубы. Она мирно собирала растительность со дна и, похоже, вовсе не считала человека угрозой. Клион однажды попробовал мясо этой рыбы и с тех пор действительно решил, что горькая тушка не стоит внимания. Серо-белая чешуя мерцала в полосах холодного света. У взрослых особей почти нет врагов — слишком крупны, слишком уверены. Но молодые держатся настороже: в этих странных водах полно тех, кто рад воспользоваться их беспечностью. Песок и гнилые листья на дне вздрагивали — под ними явно ползал кто-то небольшой и длиннотелый. Время от времени среди прелой листвы мелькало розоватое, гибкое тело червеобразного существа. Клион пригляделся — и узнал их. Морские черви-падальщики, которых он не раз видел на побережье у затонувшего города. Видимо, солёные воды подземного озера притянули их и сюда, в эту тихую, мрачную обитель, где каждый находил себе место среди древних камней и чудотворной воды. Стоило вспомнить город-призрак, как ему сделалось дурно. Он бывал там бесчисленное количество раз — и при жизни, и после превращения, — но даже не догадывался, что риф рядом с ним был живым чудовищем. Нет… не просто чудовищем. Его Сиано. Древним существом из легенд дикарей: спящим, грозным, беспощадным, тем, что уничтожило столицу некогда процветающего Королевства Светлогорья. Тем самым зверем, что раз в столетие поднимался в небо, о котором он когда-то читал, будучи охотником. Тем, кто всё это время жил рядом и умело притворялся человеком. Притворялся любящим. Из-за него теперь весь их край существует в ожившем кошмаре — в Смуте, ставшей пепельным краем вырождения и боли. Сколько раз он уверял себя, что понимает этот паскудный мир — а выходило, что не знал ровным счётом ничего. За его спиной, в клубке корней, шевельнулась тишина. Клион вздрогнул, вынырнув из тягостных раздумий, и резко оглянулся, пытаясь разглядеть, кто скрывается в тёмных нишах пещеры. Но там по-прежнему не было никого. Он ощущал усталость, давящую, как каменная плита. Мысли путались, сползали с собственной оси, будто кто-то изнутри неторопливо перетирал их в труху. Ему хотелось уйти как можно дальше, спрятаться в глухой пустоте, чтобы тварь внутри наконец смолкла, заткнулась, умерла под сводами этих сырых подземелий. Стоило лишь однажды утратить над собой контроль, как вся броня треснула — и из разлома поднялся волк. Он был разбужен, и теперь Клион не знал, как вновь избавиться от него. Прежде это удалось сделать благодаря озеру, но теперь оно стало бесполезным. Вероятно, без влияния Сиано оно было обычной водой в обычном подземелье. Клион не был уверен. Зверь разрывал его. Под рёбрами шевельнулась чужая тень. Сначала — как дрожь по костям, стылое предчувствие. Потом — низкое, тянущееся, почти неслышное хлопанье пульса, с каждым ударом приобретавшее знакомый ритм: выть, рвать, терзать. Оборотень просыпался, очерчивал клыками его внутренности, мерил шагами грудную клетку, метался в тесной мясной тюрьме, разрывая всё, к чему прикасался. Его сознание расщеплялось, как прогнившая древесина. Одна часть — человеческая — цеплялась за остатки ясности, за слабый отблеск мысли, к которой он так долго возвращался. Вторая — звериная — уже впивалась в неё когтями, требуя свободы и крови. И чем больше Клион пытался удержаться, тем сильнее сдвигались границы реальности: она блекла, превращалась в мутное зеркало, где невозможно понять, чьё отражение в нём сейчас. Личность трещала. Что-то глухо хрустнуло в глубине — словно лопнула связка, удерживавшая его в едином целом. Он чувствовал, как один за другим рушатся прежние ориентиры: память, страх, сожаление, даже собственное имя. Его он вспомнил только благодаря появлению Сиано. В ту странную ночь на берегу. И вот, всё пропадало под натиском хищного, вязкого забытья. Волк поднимал голову, и от этого у Клиона сжимались виски. Казалось, кто-то забивал клинья прямо в череп. Он вдохнул, но воздух стал густым, затруднённым, как в ночи перед превращением. Руки мелко дрожали. Взгляд прыгал по стенам — не узнавая их, не принимая. Мир распался на осколки: влажный камень, сверкание озера, тень от корней, шорох животных — всё жило отдельно, странно, нелепо. И он сам — далёкий от них, от самой жизни. Отодвинутый от себя, размытый, теряющий очертания. Где-то на границе слуха прозвучал глухой рык — и Клион вдруг понял: ещё немного, и он перестанет быть собой. Осталось недолго — и останется только зверь в человеческой шкуре, воющий от долгожданного освобождения. И всё же — он стоял. Пока ещё стоял. На последнем, почти стёртом краю своей исчерпанной человеческой воли. Теперь он не был уверен, что поступил верно, прогнав змея от себя. Его сила помогала, удерживала в реальности, оставляя самим собой. А теперь Клиону было страшно не справиться. Он не помнил, как очутился в глубине пещеры — ноги сами увели его подальше, в темноту. Только резкий запах сырости, осыпающаяся глина под ногами и гулкое эхо дыхания подтверждали, что он ещё жив, ещё не растворился в отчаянье. Он шёл вслепую, пьяный от злости, оглохший от внутреннего воя. Каменные своды сотрясались от его шагов, и каждый шорох отзывался в голове болью. Тварь завывала всё громче и в рёве его слышалось: «Лжец. Лжец. Лжец». Слово стучало по вискам, как молот. — Не сейчас… — выдохнул он вслух. — Замолчи. Хоть ты замолчи. Но вой не умолкал. Он прорастал изнутри, как корни, пробившие землю. Клион двигался глубже, туда, где каменные коридоры разветвлялись, где исчезало мерцание кристалов и воздух становился всё тяжелее. Он не знал, куда идёт — только что должен идти, иначе рухнет. Иначе тьма сомкнёт зубы и поглотит. Едва различимы были рисунки на стенах, как хроника, вписанная в камень. Он видел эти рисунки по всей пещере, находил их в самых неявных местах, куда бы ни пошёл. Так привык к ним за время жизни здесь, что перестал замечать вовсе. Видел — но не всматриваося. Теперь же они приветливо повернули к нему лица. Клион затормозил, приблизившись к одной из стен, всматриваясь в нечёткие линии. Хижины, вытянутые, как высохшие рёбра выброшенного на берег животного. Мельницы, крылья которых скособочились в карикатуры молитвенных жестов. Лошади — длиннолапые, с пустыми глазницами, словно предвестники мора. Волчьи тотемы, старательно выгравированные острым кремнём, — они тянули морды вперёд, будто чуяли его кровь. Клион шагнул ещё ближе. Огрубевшими пальцами провёл по линии, изображающей храм, — высокую башню с рассечённой вершиной. Он видел это место. Пока скитался оборотнем по лесам? Сколько лет назад? Видел ли на самом деле или — в тумане сна, который не должен был помнить? — Что это… — хрипло спросил он у пустоты. — Что я упускаю? Пещера ответила тишиной. Изломанной, звенящей, как струна перед разрывом. Он поднёс ладонь к другому рисунку — к сцепленным фигурам, что, кажется, держали над собой что-то. Он наклонился, всматриваясь. И вдруг понял, что видит знакомые очертания в каждом рисунке. Почти незаметный изгиб, повторяющуюся форму. Одно и то же — ощущение, что он это видел давно, слишком давно, чтобы признать. Часть воспоминаний начинала медленно всплывать, но они были неполными, разрозненными — фрагменты других жизней, чуждые и неясные. Двое на рисунке держали в руках книгу. Он отшатнулся, почувствовав, как под ногами проваливается камень, точно подтаявший лёд. — Это морок, — расстерянно прошептал он. — Или… что же? И смех раздался — слабый, сухой, надломленный. Его собственный. «Ты сходишь с ума. Ты наконец-то сходишь с ума». Клион застонал. Впился ногтями в виски, как если бы пытался выдавить мысли силой. Но мысли текли, как чёрная смола, стягивая его сознание. Сиано лгал. Сиано скрывал. Не божество — чудовище из вод инобытия, что принесло с собой гибель для их мира. Зачем он жил подле него, зачем оставался после? Он не мог понять. Сознание путалось. Клион, как призрак, бродил меж колонн-сталактитов, руин древнего подземного города — город, что когда-то дышал, а теперь был лишь холодной грудой камня. Узкие проходы, похожие на улочки; провалы — как колодцы; каменные выступы — как алтари забытых богов. Он остановился у массива стен, где рисунки становились реже. Дальше ползла сплошная темнота, и казалось у этих каменных коридоров не было конца. Его пошатывало — от усталости, от холода, от страха. — Сиано… — выдохнул он. — Почему ты не сказал? Эхо вернуло его слова, растянув их в жалобу. Он сел на камень, упёршись лбом в колени. Мышцы дрожали. Горло пересохло. Глаза жгло. Он был так растерян, ошеломлён, так безнадёжно запутан и побит собственными мыслями, что уткнул голову в ладони. Услышал дыхание — частое, неровное — и подумал, что ещё немного, и оно сломается так же, как всё остальное. Клион впервые в жизни боялся тишины, но боялся и звука. Боялся мыслей, но пустота, которую жаждал, теперь тоже казалась неприветливой, слишком опасной, чтобы оставаться в ней наедине. Так стремился узнать правду, но боялся как последний трус. — Я найду, — тихо процедил сквозь зубы. — Что бы это ни было — найду. Слова сорвались с губ, как клятва, которую даёт тот, кто уже шагнул за грань. Он вошёл глубже в тёмный лабиринт. Шёл, полузлясь, полупривыкая к беспомощности. Ступал нетвёрдо, пока стены замыкались за ним. Воздух становился плотнее. И пещера слушала его шаги — как будто давно ждала этого. Он спал рядом с чудовищем. Целовал бога бедствий. Сколько лет он ходил в темноте? Сколько раз молчал, когда должен был кричать? Жизнь пронеслась, как стрела, чья цель — мимо. Всё, что знал — теперь прах. Смотрящий. Не родной. Не близкий. Не понятный. Просто был рядом всегда, как тень, а Клион ничего не хотел замечать. Потому что любить — одно. А знать, кого ты любишь — другое. И он, выходит, не знал. Не знал ничего о своей жизни. Ни о Сиано, ни о себе. Ни о том, какую трещину несёт внутри, и откуда та кровь, что зовёт за собой разрушение. И вот теперь он чувствует — любовь горит хуже дров. Она не даёт тепла. Только дым, горечь, гарь. И он задыхался на этом пепелище. Одно он теперь знал чувство, кровоточащее, что ныло в сердце — оно всего больнее. Он брёл вслепую, как в бреду. Изчезли мерцающие голубоватые огоньки, что роились в воздухе пещер в присутствии Сиано, освещая любой, даже самый тёмный мрак. Сам Сиано исчез. Нет — он прогнал его. Не мог выносить. Но от этого пустота не становилась меньше. Пещеры тянулись всё глубже, воздух становился холодней, сырее, и сам камень задыхался вместе с ним. Клион шарил руками по стенам, цепляясь за выступы, и шептал себе что-то бессвязное, чтобы не позволить тишине раздавить голову. Пещеры давно перестали подчиняться памяти: каждый поворот казался знакомым и всё же ложным. Сами стены подшучивали над ним, перегородив прежние пути и открыв новые — ведущие не наружу, а обратно, в нутро его горького смятения. Клион шёл наугад, ведомый неровным дрожанием редких кристаллов в глубине коридоров, таким тусклым, что почти бесполезным. Шёл, без особой цели, скорее надеясь уйти так глубоко, чтобы потеряться. Ноги сами выбирали путь. Иногда ему казалось, что шаги за спиной отдаются с опозданием — будто кто-то идёт следом, соблюдая почтительную дистанцию. Он оглядывался — пусто. Камень, трещины, мокрые своды, редкие капли, гулкое эхо его сердца. — Хватит, — пробормотал он, не зная, к кому обращается: себе или самой пещере. Он вышел к низкому пролому, в который прежде не заглядывал. Узкая щель, как распоротый бок камня. За ней — короткий, резкий поворот. И внезапно — тот самый странный отблеск, ровный, не похожий ни на огоньки глубин, ни на отражения воды. Слабо мерцал яркий свет в проёме огромной каменной арки. Клион застыл — он узнал его, ещё до того как понял, где находится. — Как же это? — прошептал он и всё же вошёл. Проём изогнулся, потолок расширился, и перед ним, рождённая заново в недрах земли, распахнулась уже знакомая круглая комната. Непостижимая, чужая этому месту, словно выточенная не временем, а чьим-то замыслом, которому он не мог дать обьяснения. Кристаллы вновь сияли под сводами мягким холодным светом. Их излучение скользило по сохранившимся фрагментам старого мраморного пола, растекаясь бледными бликами по каменным обломкам. Клиону показалось, что свет стал ярче, чем когда он был здесь в последний раз — или это он сам стал темнее, так что всё вокруг выглядит чуть чище, чем прежде. Он медленно прошёл внутрь, чувствуя, как поддаётся под ногами плитка, треснувшая в тех местах, где корни прорвали основание. Комната дышала тишиной. Даже пещера, казалось, боялась нарушить её. Он не понимал, что за сила привела его в это место, ведь был уверен, что двигался в другом направлении. Мысль тянулась за ним, как измученный спутник, который не решается высказать очевидное. «Что ты хочешь найти здесь?» Клион замер, прислушался и с удивлением понял, что стоило переступить порог комнаты, как зверь внутри притих. Перестал терзать сознание, прорываясь наружу. Не ушёл, скорее замер, выжидая что-то. Голос принадлежал ему, но едва держался на грани расщепления, всё глубже погружаясь в ту вязкую бездну, в которой последние дни он видел только одно лицо. Его. Клион резко выдохнул — тем самым пытаясь вытолкнуть из себя имя, которое жгло хуже любых ран. — Ты же чудовище, — печально произнёс он в пустоту. Звук потонул в круглом пространстве, растворился, поглощённый светом. Комната всё ещё полнилась сладкими воспоминаниями их близости. Тёплые следы того, что было между ними, цеплялись за камень, не хотели отпускать. В прошлый раз Клион нашёл его здесь. Теперь же кожей чувствовал, что один. Он уже не был уверен, что это было правильно — оставаться одному. Только не сейчас. Клион шёл по комнате, медленно, заново вымеряя её границы. Взгляд цеплялся за знакомые кристаллы, за трещины на стенах, за корни, растущие из разрывов камня. И вдруг — за то, чего он раньше не видел. На дальнем сегменте мраморного покрытия, почти полностью скрытом обломками, из-под слоя пыли проступала слабая линия. Затем ещё одна. Тонкие борозды, вырезанные в полу. Он опустился на колени, заинтересованно провёл по ним пальцами. Камень был холодным, но живым, как шкура спящего животного. Это было не естественное повреждение, не трещина и не след упадка, как всё вокруг, — а явный знак. Он сжал зубы — слишком сильно, так что почувствовал металлический привкус. «Ты видел это раньше. Только не смотрел». Голос внутри стал настойчивее. «Почему? Почему ты никогда не смотрел?» Он не знал ответа. Только скрипел зубами до боли в дёснах, привычно заталкивая недовольство и расстерянность обратно в горло. Клион поднял глаза — и понял, что по стенам, между кристаллами, под тонкими завитками плесени и корней, тянутся те же линии. Вписанные, выведенные, замаскированные временем. Он медленно поднялся, подходя ближе. Пыль осыпалась под его пальцами, обнажая рисунки — не похожие на те, что были в жилых пещерах. Эти казались древнее и строже, созданные другой рукой. — Что это? — тихо пробормотал он, хотя знал, что никто не ответит. Ему почудилось колебание света — короткая вспышка, отблеск, мелькнувший на долю секунды. Кристаллы откликнулись едва заметным дрожанием, как если бы чувствовали его шаги или состояние, — ту напряжённую зыбь внутри, которую он сам пытался игнорировать. Клион провёл ладонью по стене. Под пальцами шершаво проступали следы рисунков: круги, дуги, спирали, не сводимые ни к узору, ни к схеме. В каждой черте, от которой на миг перехватывало дыхание, таилось что-то болезненно знакомое. Знаки расправляли свои петли в его сознании, вытягивая наружу память, рвущуюся с беспощадной ясностью. Он сжал ладонь, чувствуя, как из глубины поднимается то же дрожащее воспоминание — лезвие и рукоять ритуального кинжала, медленно нагревающаяся в руке. — Нет… — вырвалось с изумлением, и он отступил на шаг. Вздрогнул, словно ударившийся о стену памяти. Воронка рисунков распалась на части, и каждый символ начал говорить с ним напрямую, вырывая из подсознания фрагменты, которые он позабыл. Всё вдруг обрело странную узнаваемость и теперь пещера напоминала о забытых снах, о забытых жизнях, которые он не прожил, но о которых знал. Они здесь, чтобы что-то скрыть. В этом их предназначение. «Гильдия не использует их уже много столетий. Да будет вам это известно, неучи», — вдруг раздался знакомый низкий голос старшего охотника Извира. Звук, принесённый памятью из далёких времён людской жизни. Ритуал Укрытия — древнее колдовство, ныне известное лишь немногим. Он вспомнил, что уже встречал их на пути в Теплозерье. Вопросы хлынули в голову, как вода, затапливающая низину. Клион продолжал ощупывать линии; пальцы покалывало. Чем дольше он касался их, тем сильнее расползалось под кожей странное, неприятное ощущение. Ноги дрогнули, дыхание сорвалось, и разум рванулся назад, цепляясь за память, как за единственный якорь в буре. Сердце сжалось, а дыхание затрепетало. Медленно поднимался чёрный страх — не тот, что заставляет бежать, а тот, что удерживает взгляд, пока мир трескается. Страх этот он усилием воли сжал в горсти, так сильно, что пульс сломался. Перед глазами всплывали тени, притаившиеся в лесу под Ритуалом Укрытия: холодные силуэты, сливающиеся с ветвями, — люди с оружием в руках. Кочевники, застигшие врасплох. Варвары знали, как пользоваться знаками, как исчезать и появляться там, где никто не ждал. И всё же мысль, тяжёлая, как камень, не давала ему дышать: Кто занёс эти линии сюда, в своды, которых не должно было коснуться ни одно племя? И почему они откликаются на его прикосновение — будто узнают? Плечо сдавило тяжёлым ударом, будто невидимая рука вцепилась в него со всей силой. Странное ощущение — точно такое же, что он испытывал в день битвы. Клион резко обернулся — и перед ним по-прежнему никого не было. Ни движения, ни дыхания, ни намёка на присутствие. Но теперь он знал: это не наваждение. Невидимая сила, выскальзывающая из линий, как отголосок чьей-то воли, некогда вложенной в этот камень. Магия, запечатанная здесь, напитывалась его вниманием, просыпалась, становилась ощутимой, как прикосновение. Пещера вокруг пропиталась древними заклятьями. И чем больше он пытался собрать воедино формы, тем яснее видел: здесь таится что-то большее, чем мог осмыслить. Он снова коснулся стены — и рука дрожала. Рисунки дрожали вместе с ней, смещаясь, оживая под пальцами. Каждое прикосновение к знакам отзывалось в нём странной ясностью и тревогой одновременно. Это место ждало его. Он стоял в круглом зале, среди мёртвого света кристаллов, и понимал: пещеры привели его сюда во второй раз, потому что теперь он готов увидеть то, чего прежде не мог. Вероятно, именно об этом предупреждал его змей — о готовности узреть правду. В этих линиях, в самом свете, что-то звало его дальше. В глубину. К разгадке. К тому, что Сиано не сказал. Тяжесть заклинания давила, линии и символы казались непроницаемой стеной. В груди вскипало что-то дикое, в голове зазвучало эхом: волк рвался наружу. Его вой сотрясал череп, переплетаясь с шёпотом магии, хранящей пещеру в замке молчания. И вдруг — удар сквозь затуманенный разум: слова прозвучали и он услышал их. Не человеческим ухом, а звериным — хищным, проникающим, рвущим ткань реальности. Рисунки на стене заговорили на языке зверя, раскрывая скрытое, что прежде ускользало от сознания. Каждое глухое рычание обретало смысл — оборотень внутри понимал написанное. Знаки засияли слабым серебристым светом — он обрисовывал и придавал им почти живое движение. Зверь воспрял, завыл через его рот, отзываясь на свет, и густой, живой звук прорезал мрак. Что-то рядом сдвинулось, посыпались камни и зашатались стены. Мир, что прежде казался невидимым, раскрылся, показывая скрытые контуры. Мысль, робкая и колеблющаяся, внезапно обрела форму — мгновенно всё вокруг стало ясным. В воздухе завис тяжёлый, бескровный запах: что-то между пеплом и больничной простынёй, забытой в сыром углу. И всё же сквозь него пробивалось другое — смутное, как вспоминание о боли. Лёгкий, тошнотворно-пряный дух — как от трупа медузы, выброшенной на берег, или соли, въевшейся в кожу так глубоко, что уже пахнет плотью. Клион вздрогнул: горечь морской пены, знакомая до озноба, снова касалась языка. Пахло Сиано — и глубиной, и падалью. В тот миг, когда пальцы Клиона коснулись линий, магия вздрогнула, и стена напротив с глухим стоном ожила. Кристаллы затрещали, осыпаясь острыми осколками, и серебристый свет взметнулся по комнате, медленно ползая по потолку и стенам, обвивая выступы и трещины, как живая ткань. Он свивался спиралями, вращался вокруг колонн, наполняя воздух электрическим трепетом, пока не устремился к полу, к мраморному постаменту, изрезанному бороздами. И там, под слоем пыли и обломков, словно в ожидании, возникла ниша. Она казалась не вырезанной, а выросшей прямо из камня, надёжно укрытой от посторонних глаз. Когда свет коснулся её края, ниша раскрылась с тихим, угрожающим скрипом, как пасть, готовая проглотить того, кто осмелился приблизиться. Клион шагнул ближе. Под ногами затрещали мелкие осколки камня и кристалов. В глубине ниши покоилась небольшая книга — обложка потёрта, иссечена временем. Тёмный переплёт был исчерчен множеством царапин и трещин, как если бы каждый забвения оставлял на ней свой отпечаток. Трясущимися пальцами Клион коснулся холодного переплёта, едва веря глазам. — Не может быть, — выдохнул он, осторожно раскрывая знакомые страницы, боясь, что она рассыплется у него в руках. Не мог ошибиться. Призраком прошлой жизни явилась Книга Давнины. Ждала всё это время, выжидая момент, когда древние знания снова обретут носителя. Пыль на жёлтых страницах шептала о столетиях тишины, о силах, спящих в её чернилах, готовых вновь ожить. Символы в ней — выцвевшие, неровные — выглядели живыми, готовыми двинуться, сложиться в слова. Пахло сыростью, пылью, и ещё — чем-то мучительно близким, как запах дома, которого никогда не было. Клион сглотнул тошноту — тяжёлое признание, поднимающееся из самых глубин, неотвратимое. От него не уйти. Не отвернуться. Он не понимал, что эта книга делает здесь, спрятанная под древним заклятием, и почему она знала его раньше, чем он сам. Руки дрожали, когда он водил пальцами по бледным строкам. Когда-то кажущиеся бессмысленными узоры теперь оживали, обретали плоть, форму и смысл. Язык казался знакомым, и в то же время оставался чужим, как отголосок чего-то забытого. Как и в тот раз, Клион всматривался в строки с изумлением — и в своё собственное имя среди них. Оно было единственным, что он мог разобрать ясно. Растерянность сплеталась с яростью, а непонимание вырывалось горячим всплеском. Сжав книгу, он ринулся прочь из комнаты. Он точно знал, к кому идти за объяснениями.