Жажда небытия

Ты — тьма, я рос в Тебе веками, люблю Тебя я, а не пламя, одевшее в границы мир и чей эфир в какой-нибудь из сфер прольет свой свет, а тварь о нем не знает тыщу лет. Но все гребет, все подгребает тьма: меня и зверя, пламя и дома, свечу — под спуд, земное ли, небесное — молюсь ночам: быть может, рядом, тут, незримых сил непостижимый труд. Ты — тьма чудесная. Райнер Мария Рильке

Прежде

Влажные стены лечебницы пропитаны травами, тлением и старой древесиной. Рядом на тумбе тускло коптила лампа, пахло перегоревшим воском. Кровать с жёстким соломенным матрасом скрипела под ним; сквозь тонкую льняную рубашку Клион ощущал каждый шов и неровность соломы. Но хвала богам — это было лучше, чем сырая земля под ним и над ним. Пытался пошевелить рукой, но она окаменела, запястье туго перевязано бинтами. Сдавливающая боль осела в перебитом суставе, притупилась до терпимой и почти не напоминала о себе. Об этом не стоило говорить. Он был жив, и этого достаточно. Иморе стоял у умывальника, ополаскивая руки в медной чаше. Движения были размеренными, с той особой осторожностью, какая бывает у людей, слишком долго живущих среди больных. На нём был серый плащ, испещрённый буро-коричневыми пятнами и залатанный неровными стежками. Неспешные шаги отдавались эхом в полутёмной комнате. Иморе подошёл к койке. Мельком осмотрел узкие полки у изголовья, сплошь занятые склянками. Бережно взял одну, взвесил в руке, прищурился, поднося к дрожащему свету лампы. Жидкость внутри переливалась тусклым зелёным. Иморе повертел лекарство, затем отставил в сторону и принялся перебирать остальные флаконы и бутыльки, раздвигая пахнущие травами мешочки, пересчитывая пузырьки, как опытный купец товар. — Не тревожься, друг мой, — голос старика был мягким и убаюкивающим. — Всё будет хорошо с твоей рукой. Он вновь отошёл. Клион заворочался на сером холщовом матрасе, скрипучем, с торчащей соломой. Под правым бедром кололся сучок. Бинты сжимали туго, как чужая хватка: не больно, но неприятно. Он пошевелил пальцами — безуспешно. Кожа там была тусклая, синюшняя. Где-то в коридоре послышался глухой удар — дверь, хлопнувшая неподалёку и негромкие голоса. Клион невольно вздрогнул. Весь день он напрягался от каждого шороха. Иморе продолжал свои приготовления, не обратив внимания на молчание. В его руках была мелкая травяная жижа, источавшая терпкий запах, перебивающий все остальные. — Эссе и Настасу досталось меньше, — продолжал Иморе, как бы невзначай. — Порезы да ушибы. Жить будут. Не сокрушайся, — добавил, как бы извиняясь, что не несёт весть о большем. — Они уже воротились в цех, к слову. Другие пострадавшие в смежных покоях лежат. Немного их. Клион едва кивнул. Весть о Эссе и Настасе утешила. Он не помнил, как добрались домой. По словам Иморе, его и других раненых привезли в лечебницу на телеге два дня назад. Сегодня, наконец, распрощавшись с удушающей темнотой, вместо снов, Клион смог внятно заговорить и поесть. Иморе вернулся, поставил на край тумбочки глиняную плошку с мазью. Рядом — ножницы, тонкий железный пинцет, склянки с травами, над каждой из которых выжжены лечебные знаки. — Пальцы, вон, не слушаются, — Клион кивком указал в сторону неподвижной конечности. Иморе присел рядом, взял за запястье обеими руками, повернул, как столяр — плохо вытесанную доску. Осмотрел бинты и кожу вокруг, согнул пальцы. Кивнул про себя. — Чувствительность вернётся, да не сразу, — поспешил заверить он. — Пусть не без труда, но всё же вернётся. Тебе повезло, что кровь твоя иная, не такая, как наша. Не будь она столь вязкою, ты бы давно отдал свою душу. Вена перерезана, кость затронута, но не столь плохо, как выглядит. Удивительно. Клион неопределённо мотнул головой. Грязные волосы слиплись, раздражающе лезли в глаза. Ему просто нестерпимо хотелось помыться. Ленивый взгляд метался по комнате, бегло осматривая пустые кровати по соседству. Он понимал, что никто не захочет оказаться с ним в одной палате, опасаясь заражения скверной. Одиночество давно не отпугивало, было привычным, но сейчас Клион чувствовал себя странно, изолированным. Так бывало после долгих вылазок с собратьями, когда, по возвращению, на него снова обрушивалась тишина. Человеческое общество исчезало, едва он переступал порог дома. Нога по-прежнему ныла. Иморе не знал об этом. Клион умышленно молчал, зная, что лекарь не в силах помочь — последствия болезни неизлечимы людскими средствами. Он сцепив зубы, настороженно посмотрел на стены, украшенные амулетами и оберегами от злых сил. Они не помогали, а ухудшали состояние. Их бесконечные вырезанные глаза, полные древней силы, по-прежнему следили за ним, как за врагом людей, носителем тяжкого проклятья. Они навевали всё более тяжёлые, невыразимые мысли. Клион презрительно смотрел на мерзкие обереги, и чем дольше вглядывался, тем больше чувствовал, как неведомое зло опутывает рассудок. Казалось, под влиянием этих защитных побрякушек ему становилось хуже не только физически. Клион злился, думая о богах и их пренебрежении. Ему хотелось убрать их подальше, чтобы позволить себе передохнуть от боли, причиняемой ими. Однако при Иморе делать этого не стал бы. Не за чем ему знать, что скверна так глубоко проникла в тело, уже добравшись до костей. Клион и сам надеялся, что ему будет отведено больше времени. Иморе отвернулся, полез в прикроватный ящик за свежей тканью. Из-за стены слышались стоны и приглушённый кашель. Клион прислушивался к шуму за пределами комнаты, будто не до конца осознавая где находится. — Скажи-ка, — как бы невзначай заговорил, переводя внимание с амулетов на старика. — Взяли кого-нибудь в плен? Иморе вытер руки о полотенце и повернулся к нему. — Большинство убили. Кому-то удалось удрать. Пленников не взяли, но нашли выживших в Теплозерье. Варвары их держали в плену, собирались угнать в рабство. У них была не только провизия, но и лошади. Не иначе, как со всей округи собрали. Ну, а людей… их не так много, но привезли. Всё, что было украдено — вернули. — Поистине рад слышать это, — произнёс Клион, не сдерживая лёгкую улыбку. Уже текла мысль, как снова сядет в седло. Он представил множество лошадей, стоящих в конюшнях — стройные и сильные, умные и добрые к нему. Их дыхание было с ним, и ветер от их шагов вызывал умиротворение. Лошади были его спасением, утешением, особенно когда Клиону хотелось добровольно спрятаться от всех. Лошадей берегли — без них охота и охрана территории была бы невозможна. К несчастью, какую-то часть пришлось забить во время голода. Весь скот ушёл под нож ещё раньше. Но теперь было отрадно осозновать, что всё поправимо. О людях думать совсем не хотелось. Он не почувствовал особой радости от вестей о выживших, как и не испытывал сожалений о своей чёрствости. Разве что смерть старшего охотника Извира немало огорчала. Клиону нравился этот спокойный человек. А ещё он был сильно разочарован — рыжий дикарь либо сбежал, либо уже мёртв. И всё нерасказанное ушло вместе с ним. Клиона замутило, но он не подал виду. Иморе, продолжая свои манипуляции с лекарствами, посмотрел на него с изрядной долей усмешки, не заметив резкой перемены. Он мазал травяную массу на его серое лицо, накладывая толстым слоем на мелкие ссадины, оставшиеся после стычки. На более глубокие порезы прикладывал вымоченные в мази отрезки ткани, ловко поддевая пинцетом. — Ты прямо как мальчишка, — мягко заметил Иморе. — Хорошие вести способны ускорить исцеление. И всё же, восстановление у тебя будет долгим. Придётся повременить с работой. Клион отозвался тишиной, точно разговор был не про него. Снова слабо зашевелился, проверяя тело: не сбилось ли, не отнялось ли что-то в нём. Он почти не ощущал себя. Боль жила в ноге, привычно и терпимо. Рядом соседствовали слабость и жуткая тягость в голове. Внезапно шевельнулся странный, параноидальный страх — липкий, ледяной, безликий. Страх того, что он больше не знает, кем является. Чужеземцам было известно нечто такое, чего он так и не успел постичь. Теперь уже не узнать. Он понял одно: с ним самим, с Сиано, с их отношениями, с самой их жизнью — что-то неладно. Ему всё сильнее казалось, что он — уже не он. Чужая тень, терпеливо притаившаяся в глубине, медленно вытесняла его. Может, и вправду — оболочка, уступившая место чему-то древнему, тёмному, неведомому, дремлющему внутри в виде скверны. Всякий перерождённый, гнивший годами в утробе нечисти, уже не вполне подобен человеку, даже если и рождается вновь, волей случая. А ежели молва о нём и впрямь не так уж ошибалась? Вдруг, в нём глухо разлагалось нечто, давно утратившее облик живого. Перегнил, не иначе. Всё, что прежде казалось прочным, теперь дрожало, как зыбкая трясина под ногами. Страх — не перед болью, не перед смертью, а перед этой туманной, скрытой правдой — грыз изнутри, заставляя сердце замирать. Тайна, прошедшая мимо, оставившая его одного — без знаний, без оружия, без ответов. Клион сдерживался, чтобы не заскулить вслух от невыразимой тяжести эмоций. Не хотел думать об этом. Не хотел думать о нём. — Когда меня выпишут? — спросил хрипло, с тянущимися словами, которые приходилось вытаскивать из себя. — Вскоре, — ответил лекарь. — Ты молод и раны твои не так серьёзны. Ты, Клион, особый. Тебе не место здесь надолго. Но не спеши. До́лжно прийти в себя. Он сказал это без нажима, без похвалы. Просто как есть. Иморе убрал мазь обратно в ящик, и протянул глиняную кружку, на дне которой плескалась мутная полужидкая масса. — Пей. Слабость отступит, — добавил он. — Ещё несколько дней, и можешь отправляться домой. — Раз не смогу нести службу, могу ли поработать у тебя какое-то время? — приняв кружку, спросил Клион без особого интереса, скорее, чтобы показать, что в порядке. Иморе одобрительно закивал, собирая принадлежности. Из-за двери донёсся глухой шум быстрых, ритмичных шагов. Тень упала в дверной проём, длинная, вытянутая, стройная. Иморе обернулся и радостно поздоровался: — Сиано, мальчик мой, мы ждали твоего прихода. — Здравствуй, Иморе, — бодро ответил Сиано, не глядя на старика. Он подошёл к кровати. Синие глаза мертвенно холодны, а в лице не было ничего, что могло бы выдать хоть какие-то эмоции. Он сдержанно улыбнулся, но что-то в этой улыбке было не так. Она показалась натянутой. Иморе ничего не заметил, а Клиона ощутимо передёрнуло. Мужчина поднялся со стула и направился к выходу, находу сообщив: — Ирма скоро зайдёт к тебе, принесёт перевязку. Она волнуется о твоём самочувствии. Клион проследил за Иморе, запоздало понимая, что не хочет, чтобы лекарь оставлял его наедине с Сиано. Это была непривычная, жуткая в своей неправильности мысль, но она пробила насквозь, вывернув неуверенность и страх наизнанку. Он не стал ничего говорить, просто приподнялся повыше, будто эта жалкая потуга могла бы уравнять его с Сиано. Иморе поспешно вышел, оставив их наедине. Сиано молча дождался, пока за ним захлопнулась дверь, и тогда вежливая улыбка сползла с губ. Взглянул на Клиона — хмуро, пронзительно, так, что холод пробежал по спине. Тот невольно поёжился, крепче вцепившись в кружку. Ткань плаща зашуршала по полу. Так ничего и не сказав, Сиано присел на узкую кровать рядом, игнорируя стул, предусмотрительно стоящий подле неё. Клион тоже отмалчивался, не особо желая разговаривать. Он пристально рассматривал Сиано, почти в растерянности, словно видел его впервые. Даже синеватые тени под глазами — след ночных бдений — не уродовали привлекательное лицо, а, напротив, подчёркивали странную красоту. Волосы собраны в небрежный высокий хвост, из которого выбивалась длинная чёлка; по бокам висели тонкие косички с вплетёнными ракушками. Остальные пряди терялись в спутанном узле на затылке. Клион чувствовал себя рядом с ним неудобно, неуместно. Между ними пролегла трещина — и теперь он был уязвимее, слабее, бесправнее. Неловкая пауза затянулась. Клион собрался с духом. — Ты видел, что там было? — прокашлялся и спросил. Сиано медленно моргнул. — Когда я прибыл, всё уже окончилось. Пожарище да кровь всюду, — промолвил он негромко, равнодушно. — Как сам? Клион едва заметно повёл плечом, не зная, что ответить. То, что был жив, казалось сейчас ничтожной победой. — Лучше, чем могло быть, — признался после заминки, отцепившись от кружки и поставив на тумбочку. Лампа потрескивала, запах горячего воска тянулся, как дымок от костра в студёную ночь. — Они искали нас, — вдруг сказал Клион, решив не утаивать. — Меня и тебя. Сиано не выказал ни малейшей перемены. Лишь смотрел — ровно, невозмутимо, как если бы всё это было известно заранее. Клион сжал кулаки — гнев рвался наружу. — Ты знал, — прошептал он, поражённый внезапной догадкой. — Нет, — спокойно возразил Сиано. — Но догадывался, что они ищут что-то. — Искали тебя, — глухо проворчал Клион. — А я был приманкой. — Бессмыслица, — Сиано едва заметно усмехнулся. — Безбожникам неведомо, что ты для меня значишь. С чего бы? — Но они знали, — с нажимом повторил Клион. — Дикарь признался… это повторяется столетиями. Всюду, где возникает Осквернённый, появляется и Смотрящий. Они неразрывно связаны. Поэтому кочевники и знали, что ты придёшь… и ты пришёл. Клион умолк, впервые всерьёз задумавшись. Его вырвали из птичьей туши годовалым. Сиано родился позже, когда он уже был здесь. Разница в год, которую раньше не замечал, теперь ощущалась гнетущим недобрым знаком. Верно: он пришёл за ним тогда. Явился и сейчас. Верно и то, что вместе с ним пришла беда. Клион не совсем понимал, что имел ввиду варвар, но казалось, что в этом совпадении есть неслучайность. Должно быть, мысли отразились слишком явно: Сиано быстро заговорил, желая отогнать их, выдернуть его обратно. — Ты веришь их бредням? — скептически скривившись, протянул он. — Дикари сами не ведают, кому служат. Они кочуют от реки к реке, берутся за нож при всяком знаке, не чтят ни богов, ни предков. Слово их — прах. Клион замешкался, раздумывая, стоит ли продолжать. Пальцы крепче сжали край покрывала. — Всё не совсем так, — наконец выдавил он. — У них есть свой бог. Единый. И он не похож на наших. Древний, безымянный зверь. Сиано удивлённо вскинул брови, но не ответил сразу. Подумав пару мгновений, устало заключил: — Суеверный лепет. Варвары любят придумывать чудовищ, чтобы оправдывать своё невежество и бесполезное существование. — Не уверен, — вздохнул Клион. — Кажется, речь о том, кто затопил древний город. Я видел упоминание в книге — морской ящер, вероятно, живущий на побережье. Думаю, его они и ищут. Хотели твоей помощи. Сказали, он спит на дне морском. Сиано посмотрел сквозь него — холодно, ровно. Шустрая тень скользнула в глубине зрачков, и что-то в нём на миг потухло. — Чушь какая. То древнее божество скитается где-то, как и все прочие. Никто не живёт под водой, — пожал он плечами с неохотой. — Ты же не единожды бывал на берегу — нет там ничего. Ни богов, ни чудовищ — только ил, скелеты и водоросли. Сам мне это говорил. Сиано замолчал. Прислонился локтём к колену, слегка наклонился к нему — движения неторопливы. Прислушивался не к словам, а к дыханию. Воздух между ними натянулся до предела, как сухожилие перед разрывом. Тёмное и вязкое сомнение пошевелилось внутри. Клион утомлённо потёр переносицу. — Говорил. Но люди вашего рода всё равно верят в это. Не зря же побережье до сих пор обходят стороной. Только пришлые рискуют сунуться — и то редко. — Пусть верят во что хотят. Страх — не доказательство. Верить стоит лишь тому, что видел воочию, — сказал Сиано тише, настойчиво. — Так ты видел кого-нибудь у моря? — Нет. Но ведь… не ваш я, — неуверенно ответил Клион. — Нечего богу гневаться — не за чем и являться. Сиано недоверчиво усмехнулся уголком губ. — И всё же я бы не верил в легенды чужеземцев. Им что солнце, что бездна — всё одно. — А тебе, значит, верить? Смотрящему? — недовольно и зло прошипел Клион. — Человеку, который делит людей на живых и мёртвых задолго до того, как всё случается? — Что ты имеешь ввиду? Огромные синие озёра внимательно сомкнулись, поглотив целиком. Сиано сидел близко, касался плеча. Всё вокруг сжалось, как перед грозой. Клион вздохнул — резко, надломленно. Тепло от его тела пульсировало невероятно близко. В голосе звенело: усталость, обида, что-то ещё, неразрешённое. — Не играй со мной, — срываясь, отрезал он. — Я заслуживаю правды. Ты знал, что они что-то ищут. И пришли не просто грабить. Мне сказали, что это Кестедж уцелел и подал сигнал. Где бы он добыл смесь Мракопламени, как не у жрецов? Вероятно, им ты сказал намного больше, раз вы успели придумать такое. Как ты мог так поступить? Пальцы Сиано чуть шевельнулись, невзначай коснулись складки на покрывале — рядом с перебинтованным запястьем. Невыраженное прикосновение, остановленное вполне очевидным усилием. Клион следил за ним, не мигая. Как будто пытался запомнить. Или вытравить из себя. От Сиано веяло холодом. Всё внутри взволнованно подобралось от его близости. И всё же Клион не пошевелился. — Как и всегда, — наконец невозмутимо ответил он. — Не видел тебя в своём видении. Но точно знал, что ты не умрёшь. — Так просто? — Клион скривился, не от боли, от чего-то горького, подступающего к горлу. — Ты решил: раз я выживу, значит, можно? — Да. — А остальные? Что с ними? Извир, всегда молчаливый, прямой, спокойный, теперь уже не взглянет ни на кого. Йен, рыжеволосый и мрачный, с которым они нередко делили ночные дозоры и чью походную песню Клион до сих пор слышал в тишине. И двое других — без лиц, без имён, исчезнувшие ещё в начале пути. Он не был особо знаком с ними. Однако голос внутри повторял имена, которых не знал, с жалобной настойчивостью, как молитву, в которой нет смысла, но есть вина. Половина отряда мертва. Опять. Мысли ударили в висок, с силой сжали голову. Всё, что казалось необходимым, достойным, срочным — вдруг стало бесчеловечно бессмысленным. Можно было спасти их. Если бы им сказали правду с самого начала. Клион не чувствовал себя живым. От его дыхания пахло ржавым металлом. — Они всё равно бы умерли. А ты — нет, — сказал Сиано почти с жалостью, но глаза оставались равнодушными, не мигающими. — Ты не мог знать этого, — Клион откинулся на подушку, отвернулся. — Даже тебе не всё известно. Предчувствие, говоришь? И этого хватило, чтобы нас туда отправить? — Я отговаривал тебя, если помнишь, — мирно произнёс Сиано. — Мне тоже не нравилась эта затея. Но ты как всегда не послушал. Я делал, что мог. — Ты не сказал, что это ловушка, — бросил Клион. — Мы бы смогли предотвратить гибель своих, если бы были готовы. Скажешь, не знал? Или догадывался — и решил, что это допустимая жертва? Сиано едва заметно качнулся, и тень от волос легла на скулу Клиона. — В этом был смысл, — без тени сомнения заявил он. — Выманить и отвлечь вам было по силам. — Ради чего? — Ради победы над противником. Клион отпрянул, но всего на локоть — дальше не хватило сил. Мышцы залиты свинцом, каждая попытка привстать оканчивалась дрожью. — Да что с тобой стало? — Клион едва верил собственным ушам. Ощущал, как плоть под кожей пульсирует: не страх, не злость, а липкое, щекочущее стыдом возбуждение. Воздух между ними густой, пахнущий напряжением и жаром — как перед боем. Он не смотрел на Сиано, но чувствовал — тот всё ближе, тенью завис у плеча. Близость его тела билась сквозь рубашку. Живо отзывалась под рёбрами и между ног. — Раз такой умный, — резко начал Клион, пытаясь отвлечься от неуместного желания. — Что побудило мертвецов сбиться разом и двинуться на деревню? Нетипичное поведение. Чья злобная воля способна управлять нечистью, известно ли тебе? — Без понятия, — нахмурился тот. — Я не знаток оборотного мира. Ты тут охотник, не я. Вот и скажи, что думаешь. — Думаю, что это связано с тобой. С нами. Так мне сказали… — Очередные бредни в которые ты так легко готов уверовать! — раздражённо всплеснул руками Сиано. — Право слово, Клион. Головой не ушибься? Клион фыркнул, но промолчал. Казалось, Сиано говорил искренне — и всё же веры не осталось. Он позволил им попасть в ловушку. В конце концов это была не первая ложь. Клиону саднило в глотке напомнить упрямцу о книге, о многодневном сне. Окунуть его в собственное враньё, уличить, заставить признаться хотя бы в чём-то одном. Хотелось бросить ему в лицо всё, что тот не сказал — и всё, что сказал слишком поздно. — Я убедился в правдивости их слов, — резко возразил Клион. — Сказано было: Смотрящий идёт и несёт с собой беду неминуемую. Каждый раз разную, но смертоносную для пленителей. Они ждали и оказались правы. — Да уймись же ты, — хохотнул Сиано, привычным движением потрепав зелёную ракушку за ухом. — Я приехал с поисковыми, как только заметили Мракопламя. Ты и впрямь думаешь, что я как-то связан с упырями? — Не знаю, что думать, — прямо ответил Клион. — Всё случилось, как и предвещали. — Двадцать лет от роду, а в сказки по-прежнему веришь, — невесело хмыкнул Сиано. — Клион, прошу, не сходи с ума. Варвары одурили тебя, чтобы запугать. И вот, глядишь так, будто ждёшь удара. — А разве не так и есть? — буркнул Клион. Сиано не отстранился. Не ушёл. Остался рядом, как неминуемая боль, которую не заглушить. Его ладонь снова скользнула по ткани покрывала — и уже не рядом, а ближе. Коснулась локтя, горячая, уверенная. Сиано медленно провёл пальцами вверх, по предплечью. Клион вздрогнул и резко дёрнул плечом, сбивая руку. — Не трогай, — огрызнулся он. — Что не так? — ласково спросил Сиано. Его слова — без извинений, без стыда. Забивались в уши, как вода, проворно находящая щель в камне. — Не трогай меня, — повторил Клион грубее. В голосе звякнуло раздражение — отрывистое, обидное, в первую очередь на себя. Он хотел отодвинуться, но тело не подчинилось: мышцы налились истомой, срастаясь с постелью. Хотелось убежать — и остаться. Ударить — и прижаться лбом к чужому плечу. Прогнать — и вымолить: не уходи. От этого мутило. Влечение сидело под кожей, шевелилось в животе, выжидало. Он чувствовал его дыхание, запах, тишину — стремительно тянуло навстречу. Клион не знал, что больше рвёт его — ненависть или зависимость. — Злишься. Но не прогоняешь, — с улыбкой Сиано наклонился ближе — почти касаясь губами его виска. Клион вздрогнул, попытался отстраниться, но тот перехватил ладонь. Пальцы — цепкие, тёплые, нежеланные. Неотделимые. — Потому что я дурак, — выдохнул, глядя в потолок, чувствуя себя таким жалким, что признание это кромсает глотку. — Потому что мне всё ещё нужно… хоть что-то. Хоть кто-то. — Я здесь, — мягко сказал Сиано. — Всегда буду. Он откинулся назад с той же жуткой невозмутимостью. Сидел рядом, сливаясь с полумраком. — Ты изменился, — колко заявил Клион. — Пытаешься убедить, что всё не так, как есть на самом деле. Держишь меня в неведенье. — Я держу тебя, потому что ты мой. Не всё, что скрыто, — ложь. А знать всё — не всегда благо, верно? — с ласково-безразличной уклончивостью отметил Сиано. — Заткнись. Слушать тебя не желаю. — Как скажешь. Сиано не двинулся, послушно затих. — Ты заставляешь меня ненавидеть себя, — сдавленно признался Клион, глядя прямо в его глаза. — Только ты умеешь так. — Это не то, чего я хочу, — холодные пальцы погладили щёку, мазнув по щетине. — Ты дрожишь. От чего? Он говорил ровно, так, словно речь шла не о чувствах, а о простой перемене погоды. Клион напрягся ещё сильнее, но заставил себя не выдать ни робости, ни растерянности. — Мне паршиво, если ты не заметил, — ощётинился, уже чувствуя, как лицо наливается жаром от неловкости. — Я заметил, — кивнул Сиано. — А взгляд у тебя — точно хочешь убить. В груди копошилось раздражение — на Сиано, на себя, на этот гниющий мир, где один тянет за нити, а другой всегда сдаётся. Клион ненавидел его — за ложь, за власть, за то, как в его присутствии менялся до неузнаваемости. И жаждал. Как проклятия, что стало домом. — Может и так. Ты не мог бы… — Клион неопределённо взмахнул рукой, указывая куда-то вверх. — Убери их. Сиано понял без уточнений. Поднялся лениво, с вкрадчивой неторопливостью. Снял обереги с изголовья, потом потянулся к тем, что висели поблизости от кровати. Деревянные фигурки глухо стукнули о стенку тумбы, когда он бросил их внутрь и захлопнул дверцу. Клион бегло отметил, что он тоже выглядел изрядно вымотанным прошедшими днями. Злость кольнула с новой силой. Он сам толкнул Клиона в неведенье — к врагам, без деталей и пояснений, а теперь был изнурён переживанием. Двойственность его натуры бесила пуще всего. Противоречивость в его поведении порой сбивала с толку — в нём уживались двое: один тёмный, исказившийся двойник, лживый и жестокий, злой и мрачный. Второй — ласковый, добрый и приветливый, милый и жизнерадостный. И невозможно было угадать, кто из них настоящий. Был ли он таким всегда? — Так легче? — спросил Сиано. Стоило богам отвернуть свой взор и боль слегка притупилась. — Легче, — выдохнул Клион, повыше натягивая колючее покрывало. — Они смотрят, будто знают все мои мысли. Тошнит уже от всяких божеств, нечисти, да и от людей тоже… Сиано усмехнулся, прислонившись к тумбе бедром. — Может, и знают, — признал он. — И не одобряют. — Я устал от их взгляда. От всех взглядов. Сиано вернулся, опять сел на край кровати, чуть наклонился. Провёл ладонью по его груди — невесомо, поглаживая по центру, как по живому идолу. — Тогда смотри на меня. Я — лучше. Его голос был мягким, приятным. Клион прикусил губу. Под кожей бегали искры — как наступающая лихорадка, и не поймёшь, от боли или от желания. Он мог бы ударить, ведь был намного сильнее. Даже в таком состоянии. Мог просто прогнать. Но не сделал ни того, ни другого. Выдохнул и зажмурился. Чтобы не видеть, не чувствовать, как дрожь переходит в жар, а злость — в бессилие. Понаблюдав за его нерешительностью, Сиано придвинулся, мягко, неотвратимо — как волна накатывает на берег. Смело, как если между ними не зияло пропасти. Клион всегда знал: ему наплевать на остальных. Сиано видел только его. В детстве это смешило — как тайная игра, где он был центром. В юности — ласкало самолюбие, обволакивало вниманием, которое ни с чем не сравнить. А позже стало тревожно. Потому что в этом обожании не было границ. Вместо них разрасталась привязанность, которая душит. Быть единственным — тоже форма неволи. Он не хотел быть заложником этой одержимости, но в самой своей несвободе было что-то губительно сладкое. Он был один — ни семьи, ни поддержки общины, и только Сиано, казалось, всегда оставался на его стороне, даже когда между ними ложилась тень непонимания. Клион не мог поверить, что Сиано дал случиться западне, где погибли люди. Не вмешался, не дрогнул, не встал на защиту, лишь наблюдал, как всё рушится. И ведь прав — предупреждал и отговаривал. Только сути, как водится, не открыл. Утаил по обыкновению. Всё сделал, чтобы не солгать — и всё равно не сказал правды. Направлял, жертвовал — ради своего замысла. Но как теперь винить? Ведь сам не внял, сам ступил, зная, что предостерегали. Потому и не мог назвать случившееся предательством. Нет, не мог — хоть и хотелось. Сам не послушался. Но всё равно злился. На него — за ложь. На себя — за прощение. И в этот момент Клион понял: он не просто лжёт. Сиано способен идти по трупам, если путь ведёт к цели. Впервые он не был уверен, кто перед ним. Он не узнавал его. Сиано был странным, глаза казались пустыми, такими зловещими. Тот же профиль, как всегда гладко выбритое лицо, та же привычка поправлять прядь за ухо и теребить ракушки в косах. Тот же низкий голос, в котором всё ещё можно было услышать прежнее тепло. Раньше Сиано был разговорчивым, улыбчивым, добродушным. Это привлекало к нему, не требуя усилий. В нём жило нечто, что невозможно не любить. Он мог долго возиться со зверьками, пугался чужих слёз, бежал на помощь любому нуждающемуся, смеялся, как ребёнок, и обнимал так, что хотелось дышать глубже. Его хватало на всех — щедрый, чувствительный, прозрачный, как ясный день. Иногда казалось, что тот светлый — лишь тень, ловко подсунутая памятью, чтобы не рвать сердце окончательно. Что настоящим был именно другой, тот, кто смотрит угрюмо исподлобья и говорит сдержанно, точно всё наперёд решил. За последние пару лет что-то случилось с ним, как будто внутри Сиано что-то треснуло, а он просто продолжал держаться — из упрямства, из привычки. А Клион всё ещё звал его по имени, всё ещё ждал ответа. И хуже всего было то, что Сиано это скрывал. Не признавал. Притворялся прежним. Теперь от него веяло холодом. Не злостью — пустотой. Сдержанной, ровной. Он смотрел — и не было ни сочувствия, ни боли, ни страха. Только странное спокойствие, как у тех, кто привык к смертям и трагедиям. Клион не понимал, что произошло и как он упустил это, будучи всегда подле него. Неотрывной частью. Становилось муторно от этой тишины. От неясного запаха в воздухе — сухого, неживого. И только странный, далёкий привкус соли горчит на языке. От этого прекрасного лица, застывшего в неизменной нежности. Эта нежность прогрызала его изнутри, и Клион почувствовал, что она пугает больше всего, что он пережил. Любовь Сиано была настоящей, но удушающей, искажавшей всё вокруг, как чудовищная истина, которая хочет проглотить целиком. Но и бежать не хотелось. — Я не могу просто делать вид, что ничего не происходит, — выдавил Клион. — Всё стало чужим. Даже ты. Когда, наконец, скажешь мне правду? Сиано скользнул ладонью вдоль шеи, к линии ключицы — знакомо, умело, зная, где надавить, чтобы разомкнуть зло сжатые челюсти. Касания холодные, как вода из глубины, но движения — тёплые, медленные, вне подозрений и недосказанности. В нём мешались страх, сомнение, желание — и то давнее, что не отпускало с первого дня, как Сиано вошёл в его жизнь. Когда-то Клион решил: если тот ответит взаимностью, он перестанет искать правду. Перестанет спрашивать и изводить его вопросами. В знак безоговорочного доверия, даже себе в ущерб. Слова те давно стёрлись с языка, но Клион помнил — близость в обмен на молчаливое принятие. «Ты своё слово молвил, и я тебе доверяю, чтобы там ни было», — тысячу раз прокручивал в мыслях. И всё же убедить себя не получалось. С тех пор он и вправду умолк. Боялся спугнуть, не искал ссоры. Смирился: у каждого — свои тайны, и как бы близки они ни были, всё равно — разные. Вот он рядом — тёплый, ласковый, невесомо-обманчивый — именно так и должно быть. Клион с малых лет учился не мешать: не лезть, если не зовут, не просить лишнего, не нарушать чужих границ. Быть может, именно в этом коренились его отчуждённость и неуверенность. Страх быть лишним, отвергнутым. Сиано был совсем другим. Он весь — смех восторга и упоение юности, он пир сладких наслаждений. Он принадлежит Клиону. Только этого он и хотел. Желаннее исцеления, важнее, чем быть человеком. И, может, весь недавний кошмар удастся оставить за спиной, если просто придержать язык. Не спрашивать. Не разрушать. Это он умел — как держать дистанцию, так и оставаться в тени, лишь бы не тревожить никого своим присутствием. Но это было уже слишком. Мелкая ложь и странное молчание иногда не шли ни в какое сравнение с произошедшим. Клиону становилось дурно. Он не мог больше сливаться с тишиной. Знал ли он этого человека хоть немного? Или всё было выдумкой — нежной, глупой, страшной? Хотел вырвать правду — и страшился её до одеревенения. — Сомнения твои мне понятны, и, если в чём виноват — прости, — сказал Сиано, бережно гладя его запястье. — Я на твоей стороне. Всегда был. Но, может, не стоит рвать себя на части прямо сейчас? Всё остальное — потом. Я не хочу спорить. — Не думаю, что нам нужно… — Не надо думать, — прошептал Сиано, притянувшись ближе. Его губы коснулись уха, облизывая языком мочку. — Просто будь со мной. Ты меня чувствуешь, а я — тебя. Это всё, что имеет значение. Сиано опустил руку, скользнув под покрывало, уже не спрашивая разрешения, и Клион, сжав зубы, впустил в себя это прикосновение, как боль, от которой давно не хотел спасаться. С нажимом двигался по груди и впалому худому животу. Казалось, что мозолистые пальцы продавливают кожу. Тело отзывалось быстрее, чем разум успевал понять. Смотрит так, будто внутри уже всё решено — устало, с долей интереса. Даже при плохом освещении удаётся увидеть, что глаза разливались синеватым мягким сиянием, как у лунного камня. Клион знал и понимал, что сейчас не время и следует остановиться, но был очарован тем, как медленно расширяются зрачки в переменчивых глазах и отражаются в радужке ресницы. Запах его был тот же, но всё остальное — другое. Клион чувствовал, как внутри что-то кричит, требует ответа, просит сопротивления — но воля снова сдавалась. Невыносимо родным и желанным он был, чтобы всё прочее потеряло значение. Кажется, эта похоть никогда не пройдёт, не исчезнет, не испарится, а будет разрастаться с огромной скоростью каждый раз когда Сиано рядом. Сиано низко склонился над ним. Чёлка мазнула по щеке. Приник сухими губами к губам, вливая своё нетерпение, вдыхая в него жизнь и силы. Зубы оттягивают его нижнюю губу, и Клион стонет. А потом всё это исчезло: Сиано разорвал поцелуй. — А это похоже на правду? — прошептал Сиано, уткнувшись носом в изгиб его шеи. — Пытаешься меня заткнуть, — сдавленно пробурчал в ответ. — Заменить правду этим. — Я пытаюсь тебе напомнить, кто я, — возразил Сиано, уверенно запустив руку в его штаны. — До того, как ты решил верить чужим голосам. Снова тянется к губам, накрывает мягко, без напора, лишь с одним желанием, разнежить, по настоящему искренне успокоить. Клион глухо застонал: было больно и приятно одновременно, он часто дышал, голова стала лёгкой и пустой, а тяжесть и жар спустились вниз, к паху. Член начал медленно подниматься. Он пытался свести ноги, но тело не слушалось. — Хочешь, чтобы я остановился? — раздалось насмешливое между вдохами. В ответ сдавленный всхлип. Здоровой рукой Клион вцепился в простыню. Сиано понял это как согласие. Двинулся ниже, обхватил член и начал двигаться — не спеша, с нажимом, ощущая, как внутри всё напрягается, как подрагивает от нетерпения и выпрямляется в руке. Клион пытался отвернуться, но Сиано притянул его обратно, впиваясь губами в ключицу, оставляя влажный, жгущий след. Он ускорил движения, и Клион невольно выгнулся. Переместил руку на его плечо, сжал со всей силы — боль в ответ на своё удовольствие. В голосе — сдавленный, низкий вскрик. Щекочущими касаниями он прошёлся вдоль всей длины, обхватывая плоть и двигаясь вверх-вниз под мягкий стон. Крупная дрожь сливается в одну жгучую похоть. Тепло разлилось внутри, постепенно скапливаясь в одну острую, пульсирующую точку. Что-то в его животе переворачивается. Какой-то разъярённый зверь пытается вырваться, разбуженный лаской и настойчивостью. Он издал громкий стон и стал сильнее толкаться в руку. Он кончил тихо, с хрипом, прерывисто, уткнувшись лбом в грудь Сиано, стыдясь за несдержанность — но не отпуская. Сиано всё ещё гладил его — теперь медленно, успокаивающе, почти нежно. Его дыхание было ровным, тёплым, с примесью довольства. — Вот и всё, — шепнул Сиано, прижимаясь твёрдым членом к его бедру. — Теперь можешь снова меня ненавидеть. Клион не ответил. Лежал тихо, восстанавливая дыхание, пока остаточное тепло расплывалось под кожей, как яд, к которому организм уже перестал сопротивляться. — Я помогу тебе закончить… — заторможенно пробормотал он, выпутываясь из горячих полуобъятий. — Нам некуда спешить. — Ирма может прийти в любой момент. — Кто? — непонимающе переспросил Сиано, поморщившись. — А, эта. Дёрнул подбородком, будто стряхивал с лица чужую мысль. Ракушки на шнурах тонко звякнули. Пряди, выскользнувшие из-под ленты, скользнули на плечи, отливая холодным синим под тусклым светом. Сиано быстро стёр сперму с ладоней о грубую тряпицу и швырнул её в стоящую рядом бадью с грязным бельём. Резко выпрямился, встряхнул плащ и пригладил помявшиеся рукава. — Можешь не беспокоиться, — сказал он с той натянутой улыбкой, в которой давно уже ничего не жило. Губы кривились, а глаза оставались сухими и пустыми. Клион чуть подался вперёд, приподнявшись, хотел было спросить иначе, мягче, но выдохнул короткое: — Куда ты?.. — К озеру, — на ходу бросил Сиано, не оборачиваясь. — Глаза режет. Слепну. Ты поправляйся. Не стал ждать ответа. Шаги быстро стихли. Ни взгляда, ни колебания — только сквозняк в проёме и пустота за ним.

***

Теперь

Клион плутал меж каменных троп, и чем дальше шёл, тем больше терялся в этом месте. Сами скалы сторожили его и не желали выпускать. Дороги, что казались прямыми, петляли и исчезали, стоило лишь моргнуть. Он свернул налево, потом направо — вслепую, на ощупь, как в горячке, но тропы в ответ молчали, не вело ни одно направление. Вместо того чтобы увековечить его шаги, земля стирала следы, пока каждый поворот не становился новым обманом. Тропы менялись, жили своей собственной волей, двигаясь и разворачиваясь, теряя форму и оставляя его без какого-либо ориентира. Одну за другой, каменные дороги рвались, превращаясь в осыпавшиеся обрывы, уводя его всё дальше в сердце долины. Камни скрежетали, а твёрдая земля поглощала его, прогибаясь, изгибаясь, скрывая правду и подменяя её новыми, жестокими иллюзиями. Когда Клион пытался вернуться, дорога, по которой он пришёл, исчезала. Безжизненная земля раздвигала свои недра, чтобы не дать выбраться. Он срывался, карабкался, хватался за край скал, зацеплялся за гравий, но всё, к чему прикасался, крошилось, выворачивало суставы, выжимало силы. Мир вокруг становился всё более смещённым и искажённым; казалось, он сжимался, сливаясь с отчаяньем, а горизонт таял в молочной пустоте. И выхода не было нигде. Чёрные стены лысых гор закрывали Клиона со всех сторон, как гигантские пасти, которые захлопывались вокруг добычи. Это место было создано для разрушения. Каменные стены перемещались, сгибались, двигались вместе с пространством, так что одна и та же тропа вела не туда, а запутывала среди холодных твердынь. Клион чувствовал, как мысли начинают размываться, крошась и осыпаясь под ноги, а ощущение растерянности становилось всё более острым. Это не было просто ущелье среди Стонущих гор — это был лабиринт, пожирающий тело, разум, жизнь. Он снова побежал, сбивая босые ноги. Оказался в центре ущелья, окружённый бесконечными стенам, застывшими немыми стражами у него на пути. Где-то вдалеке раздавался слабый, но невыносимо звенящий звук, как будто сам воздух давил его, наполняя уши нечистым рёвом. Горы, эти каменные чудовища, начинали медленно дышать. Они жили, чувствовали, тянулись, сжимали и вытягивали, меняя мир под его израненными ногами. Они стонали, протяжно и жалобно. Потом тропа, которая раньше привела его сюда, стала сплошной пропастью. Клион едва успел отскочить, чуть не упав в безду. Он испуганно оглянулся, и земля, подобно живому мыслящему существу, сжалась, вздыбилась. Не было выхода. Не было дороги. Он ходил по кругу, шаг за шагом, поднимаясь и падая. Всё вокруг было сетью, скользящей и меняющейся, как зыбучие пески, только камень вместо песка и боль в ногах. Все пути сливалисьй. Клион, как в ловушке, продолжал кружиться в этом безжалостном промозглом аду, в котором время не имело власти, а пространство подменялось и разрушалось. Клион в панике оглядывался. Рельеф вокруг него становился всё более непредсказуемым, неузнаваемым, зловещим и чуждым. В этой пустоши, усеянной гигантскими валунами и обломками чёрных агатов и скал, которые когда-то были гордыми вершинами, — он заблудился бесповоротно. Мир, что окружал его, казался погибшим, мёртвым и в то же время живым. Живым в своём нечеловеческом, страшном существовании. Клион тяжело дышал, едва сдерживая стоны бессилия. Он запустил руки в волосы, сжимая голову и закрывая уши. Этот гул уже много часов сводил его с ума. Горы желали поведать ему что-то, открыть историю своего нисхождения, но он не в силах был разобрать ни слова. Этот отпечаток боли был не только его собственным. Невысказанное страдание тех, кто когда-то был здесь, до того, как мир разрушил себя. Порой взгляд бесцельно скользил по земле, и он замечал, как она устало зевает под его шагами, раззевая пасть прорехами тёмных трещин, образуя новые ямы и пропасти. Клион перепрыгивал через мелкие, а через другие перебирался почти ползком, сжимая дрожащими руками ближайшие каменные стены, чтобы не свалиться в пропасть. Ущелье, по которому уже много часов бродил, было широким и длинным, но его бескрайность лишь усугубляла состояние полного морального истощения. Земля предательски пыталась сбросить с себя. Это ущелье желало его убить. Клион не в силах бороться с неведомыми проходами, узкими расщелинами или непроходимыми скальными обрывами. Он пытался двигаться быстрее, зная, что каждый шаг приближал его не к выходу, а к ещё большему заблуждению. Даже его инстинкты, обычно такие острые, начинали подводить и издевательски сбивать. Он снова и снова оказывался в той же самой точке, окружённый теми же стенами, без конца повторяющими свой ужасный рисунок безнадёжности. Массивные камни, упавшие с высоты, образовывали лабиринт острых граней и зловещих углов, поглощённых тенью. И каждый камень был свидетелем древних разрушений. Клион слабыми ногами ступал по треснувшей земле, озлобленной, иссушенной временем и проклятьем, что разрывали её, создавая широкие и неприветливые пути, ведущие к высокой горе. Самая огромная из всех, что были здесь, стояла в центре долины, виднеющейся сразу за ущельем. Клион обречённо вздохнул, заскрипев зубами. Челюсть свело судорогой и он, тихо выругавшись, побрёл прямо к ней. Он столько времени бился об эти скалы, как вода о камень, пока не перестал видеть смысл в своих движениях, сдавшись. Отсюда он и пришёл, но точно не этой дорогой. Ущелье истощило его, испило до основания, вернуло обратно в никуда: оно меняло, сбивало с толку, и не было ему ни конца, ни начала. Это страшное место, где время теряло значение, как устрашающий механизм, приводило его в тупик, от которого не было спасения, не было выхода обратно в мир живых. Клион раздосадовано покинул лабиринт, ступив в опустошённую долину, которая простиралась перед ним — изуродованная и выжженная, как след от удара молнии. Утомлённо шагал обратно к горе, как осуждённый на смерть. Столько часов бесполезных проб и попыток, и ничего кроме боли, синяков, голода и опустошения. Печальные реки, когда-то бурные и полные силы, теперь оставались лишь пересохшими руслами, угрюмо извивающимися между разрушенными берегами, где вода давно испарилась. Шаги звучали глухо на этой сухой земле, пальцы ног вязли в грунте и перемешанных осколках камней. Пыль вздымалась массивным облаком. Земля пропитана кровавым прахом, который просачивался через её трещины. Каждый шаг пробуждал этот странный красный туман, заставляя его двигаться через пустошь вместе с ним, полную оживших теней. Пыль смешивалась с дыханием, с каждым вздохом Клион ощущал, как она заполняет грудь, оставляя горький привкус на языке. Вечная кровь, растворённая в прахе ветра. Он закашлялся, закрывая нос и рот рукавом тонкой серой рубахи. Но этот прах, этот кровавый налёт, жил — и ощущение его присутствия давило на сознание. Приблизился к гигантской горе в центре долины. Своему пристанищу. От неё, как щупальцы, расползались в стороны длинные горные гряды: одно каменное тело уходило далеко к побережью Четвертоморья, вторая сторона прорывалась через лес. Клион остановился, хмуро разглядывая окрестности. Он стоял на границе древних земель, где каменные массивы, безжалостные гиганты, высились перед ним, отрезая путь к землям по ту сторону. Восточная Империя Предела — так близко и так недосягаема. У подножия этих гор всё было мёртво, даже он сам, но за их высокими стенами простирался целый мир. Клион отчаянно желал в это верить. Потерянная родина, что вышвырнула их на погибель. Чёрные, обломанные пики горы зубьями прорезали небо. Вершина высоко поднималась, терялась в облаках. Это отродье выглядело так, будто бы была вырвана из другого мира и принесена сюда, чтобы стать во главе этого проклятого царства. Внизу, вокруг Клиона множился мрак, пожирая солнечный свет и тепло. Солнце в зените, но его лучи не доходят до земли. Казалось, что какое-то мерзкое колдовство отражает свет от долины и ущелья вокруг этой горы. В её мрачных впадинах скрыт тот самый зловещий вход, что встретил его впервые, когда Клион только пришёл к её порогу в облике волка. Он находился там, где никого быть не должно. Он, как и горы, весь состоял из обломков разгромленных чувств. В самой толще камня вырезались величественные ворота. Место, где пустота встречалась с вечностью, а пространство и время размывались, создавая непередаваемое головокружительное небытие. Клион закатил глаза, едва сдерживая крик. Он не мог выбраться отсюда. Однажды взайдя по ступеням в эту обитель он навсегда обрёк себя на эту темницу. Прозябал в толще этой горы уже семьсот пятьдесят восемь дней, судя по его подсчётам. За это долгое время у него действительно нашлись ответы, и ужасающая правда изводила сознание. В расщелинах эхом разносились страшные звуки — дыхание, наполненное холодной и безжалостной болью. Гул этих звуков заставил Клиона инстинктивно отшатнуться, сердце беспокойно сжалось, и в этом моменте в душе зашевелилась ледяная тревога, ещё острее прежней. — Я же сказал: там нет выхода, — негромко раздался голос позади, не из горла — из глубины самого камня. Клион вздрогнул. Развернулся резко — ударил тусклый, как старое золото, свет в глазах напротив. — Не приближайся! — выплюнул он, отшатнувшись от змея. Сиано по обыкновению покорно остановился. Лицо было спокойным, тёплым, будто ничего не случилось. В этом и таилась его пугающая неизменность. — Не глупи. Я не враг тебе, — произнёс он с мягкой снисходительностью. — А друг стал бы обманывать столько времени? — срываясь на крик, зашёлся Клион. — Стал бы морочить мне голову день за днём, год за годом? Ты лгал мне при жизни. И продолжаешь после. Это ли не издевательство? Он бегло оглядывался, тщетно ища пути к отступлению, но ни одна дорога из здесь лежащих не могла вывести его с этой проклятой земли. Сиано не ответил. — Я вспоминаю теперь, — продолжил Клион, сдавленно дыша. — Как впервые пришёл сюда. В шкуре волка. Не понимал ни единого твоего слова. Хотя ты что-то говорил мне… — он вздрогнул, как от ожога. — Позволил мне поверить, что ты — кто-то иной. Древний бог. Страж гор. Заступник. Любой, только не тот, кем был на самом деле. Всё — лишь бы я не узнал правду. — А что ты называешь правдой? — равнодушно спросил Сиано. — Что ты был им. Всегда, — Клион шагнул ближе, в груди пылала злость. — Ты знал, что память моя слаба, отравлена проклятьем. И начал свою жуткую игру. Притворялся, мучил, глумился. Клион стиснул зубы, оборвав поток обвинений. Голова пылала, мир расплывался в дрожащих контурах, болели сбитые в кровь стопы. Тело было измотано, но продолжало держаться, как в забытом бою: сердце всё ещё билось, лёгкие цеплялись за воздух, кожа чувствовала холод. А отстранённое сознание смотрело со стороны, не веря. Душа сжималась, кричала, отторгала происходящее. Он знал, что видит правду — и не мог её принять. Встрепенувшаяся ярость порабощала. — Неверно, — быстро отозвался Сиано. — Я пытался уберечь тебя. С самого начала. — Уберечь?! — Клион расхохотался горько, гулко. — Ты сломал мой разум! Заточил здесь, в этом каменном гробу. Путал сны, делал вид, будто мы незнакомы вовсе. А теперь ещё и говоришь, что всё это — во благо? — Всё, что я делаю — ради тебя. Всегда так было, — Сиано устало опустил голову, уголки его губ чуть дрогнули. — Всегда ради меня, — медленно произнёс Клион, вырывая слова из самого сердца. — Ты повторяешь это снова и снова. Но это тоже ложь. Как и всё, что ты говоришь. Сиано умолк, пристально смотря на него. — Скажи мне, — прошептал Клион, пальцы дрожали, врезаясь ногтями в ладони. — В тот день, когда я пришёл к твоему порогу… чья кровь была на твоих руках? Собственный голос отозвался в голове, как скрежет ржавого замка, за которым что-то слишком долго сидело в темноте. Мышцы сводило судорогами, внутри — давящий звон, как от удара в железный колокол. Сиано посмотрел на него сверху вниз, плотно сжав губы. Вертикальные зрачки сузились, сдвинулись чуть вбок, как у животного, вынужденного объяснять собственную природу. — Кровь оборотня, — просто сказал он, точно отдавая свою душу пустоте. — Я убил его незадолго до твоего прихода. Клион окоченел. Плечи обмякли, как у подвешенного. Он не дышал несколько секунд. Потом судорожно выдохнул: — Того, кто был до меня? Того, чьи книги я читал, чью одежду носил? — Клион осип, уколотый ужасом. — Владычица сказала, что я — часть стаи. Что принадлежу им. «И этот падёт», — её слова… — Она ошибается, — коротко ответил Сиано. — Конечно. Ты убил троих последних. Чтобы не достались ей. — Я даровал им конец, не пытку. Жить Вукулом — не лучше, чем гнить заживо. Это было милосердие, не жадность. — Значит, и меня убьёшь? — Если не будет иного выхода, — голос Сиано едва заметно треснул, но тут же вернулся в прежнюю гладкость. — Всё же я надеюсь на иное. Мне бы этого не хотелось. — И после такого, ты уверяшь, что не враг мне? — пробормотал Клион с мрачным весельем, не спуская с него настороженного взора, боясь пропустить удар. — Ты не знаешь, о чём говоришь, — твёрдо отрезал Сиано, чуть дрогнув подбородком от едва сдержанного раздражения. Как зверь, которого дразнят, загоняя в угол. — Так просвети же меня! — гаркнул Клион, теряя самообладание. Сердце заколотилось в горле. — Скажи мне, Сиано. Честно, хоть раз. Я ошибся в тебе? — А если нет, тебе станет легче? — раздался приглушённый смешок. Клион на мгновение зажмурился, как от вспышки. В груди пронзительно стучал рваный ритм. Низ живота свело. Всё внутри было на пределе — как перетянутые жилы, что вскоре лопнут. Его тянуло к Сиано и одновременно отталкивало с такой силой, что хотелось вырвать себе сердце, чтоб только прекратилось это наваждение. Мир вокруг опрокинулся: камни пульсировали под ногами, воздух вонял перегноем, красный песок оседал на коже. Далеко, где-то в пещерах, что-то заскреблось. Его качнуло — от слабости или ярости. Ноги подогнулись, но он не дал себе упасть. — Хватит! — рявкнул Клион. — Мне надоело играть в догадки. Ты — дыра в моей душе, где когда-то жил человек, которого я любил. Ты говорил, что пришёл из вод инобытия. Я долгие месяцы искал хоть что-то о тебе в книгах. И знаешь, нашёл: ни одно животное не выглядит, как ты. Ни один из богов не носит подобное обличие. Теперь я точно знаю, что ты такое. Просто отказывался верить. Убеждал себя, что ты не заслуживаешь недоверия. Ведь ты — исцелил меня. И я подумал: разве может тьма спасать? Разве может чудовище — лечить? Ты позволил мне верить, что передо мной Древний бог, но ты ни подтвердил, ни опроверг этого. Лишь подыграл мне в моём заблуждении. Сиано молчал — недвижимый, как одна из окрестных скал, принявшая на себя удар потока слов. Только глаза — огромные, тускло светящиеся — оставались всё так же пустыми. Ни боли. Ни раскаянья. Лишь бездонная тишина, в которой ничего не отражалось. Он стоял, не двигаясь, почти невидимый в этой туманной дымке. Длинная фигура сливалась с мраком, как если бы он был частью незримой силы, обитавшей здесь. Сиано поднял голову, чуть склонив вбок, и во всё его виде читалось нечто большее — знание. Знание того, что каждый его шаг был отмерен давно, что каждая истина, произнесённая Клионом, была частицей неуловимой реальности, которую он уже давно принял. Клион сжал кулаки, чувствуя, как боль в груди становится невыносимой, как внутренний мир трещит по швам, как изнутри его сжирает пустота. Всё оказалось ложью. Сиано не был тем, кого он когда-то знал. Этот страх прокалывал насквозь — то ли от осознания, что перед ним не бог, а нечто гораздо худшее, древнее, опасное, то ли от той горькой правды, что он сам был слишком слеп и наивен, чтобы догадаться. Сиано всегда находился рядом, наблюдая, как он катится в пропасть, не в силах остановиться. — Почему ты молчал? Почему не сказал, кто ты на самом деле? — вскричал Клион, словно сама тишина, окружающая их, была ему врагом. — Думал, я не догадаюсь, что с тобой что-то не так? — Ты цеплялся за образ, который сам выдумал когда-то. Я не прятался, — заявил он, разводя руками. — Просто позволил тебе смотреть — и не вмешивался, когда ты отворачивался. Молчание было милосердием. Клион задохнулся, как от удара. Ему чудилось, что на лице возникает горькая улыбка, но вместо неё тянулась болезненная пустота — будто с него содрали кожу. Боль поднималась из груди, ледяная и вязкая, как грязь в могиле. Перед ним стоял не человек, которого он когда-то любил. Не призрак даже. А что-то совсем чужое, лишённое основ бытия. Зловещее до комка в горле. Чуждое, как труп в знакомой одежде. Всё его существо взывало к ненависти. Клион дёрнулся, но пошевелиться не получалось. Он хотел вырваться, но был прикован к этому моменту, как к железной цепи, и не понимал, что происходит. Сиано шагнул ближе. Его движения были беззвучными, плавными, как ползучие твари, что бродят под корой мира. Лицо оставалось безучастным, как гладь подземного озера, от которого у Клиона всегда начинался внутренний озноб. Он едва не застонал от ужаса, осознав: даже это лицо — теперь чужое. Для него ни осталось здесь ничего. — Я… дурак… — прохрипел Клион, почти себе под нос, — держался за призрак… за иллюзию. Я думал, ты — моё спасение. А ты — то, что похоронило всё живое, — выдохнул он, сжимаясь внутри от безысходности. — Хтоническое чудовище. Вся ненависть, гнев, который он вынашивал, вдруг исчезли, обратились в обмороженный, немой ужас — не перед чудовищем, перед пустотой. Перед ним оболочка. Копия. Зло, что двигалось знакомо, дышало так же — и не дышало вовсе. Он — бездна, что надевает кожу, чтобы не пугать раньше времени. — Ты отнял у меня последнее, — продолжил Клион не в силах больше прозябать в неведенье. — Сжёг моё единственное — память, в которой я был не один. Всё ради того, чтобы заточить в этом каменном склепе и наслаждаться моим неведеньем? — Я тебя и не держу. Иди, коль желаешь, — коротко засмеялся Сиано, призывно махнув рукой, указывая на мрачное ущелье. — Сломай себе ноги, руки, да хоть шею. Выхода там не обнаружишь всё равно. — Так и поступлю, — выплюнул Клион с такой злобной тоской, что казалось, она разорвёт гортань. — Лучше умереть там, чем остаться с тем, кто принёс смерть нашему миру. Ты, монстр, что уничтожил нас всех. Хтонь только и может, что убивать. Сиано молчал. Его силуэт почти растворился в тени, и всё же эти пронзительные глаза — продолжали смотреть. И в них не было ни злобы, ни жалости. Только пустое ожидание. Как у чего-то, что давно умерло — но по-прежнему ждёт. Сиано не отступал, взгляд был безжалостным, холодным, как ночное небо, в котором нет ни звезды, ни надежды. — Вот оно как, Клион, — наконец произнёс он и каждый слог звучал, как шаг по костям. — Значит, ты всё же пришёл к своей правде. Хочешь подтверждений? Или мне ждать, пока ты созреешь для новых обвинений? — Если собрался снова врать — замолчи. Не говори больше ни слова. И… — Клион сорвался на хрип. — Не смей прикидываться. Сними с себя его лицо. Я больше не вынесу видеть его в тебе. — Этого я не могу сделать, — ровно ответил Сиано. — Всё ты можешь! — выкрикнул он. — Древнее зло способно на всё. Это твоя жестокая насмешка над всем добрым и светлым, что было в моей жалкой жизни! Над всем, что я любил. Он весь погребён в тебе. Смотрит на меня через эти страшные глазища… но ему здесь не место. — Пусть будет по-твоему, — тихо сказал Сиано. Он вдохнул — медленно, до самого дна лёгких. Желтизна глаз угасла, потускнела, став глубинным, мёртвым светом из-под камня. Земля дрогнула под ногами. Сначала — тонко, почти неощутимо, затем — сильнее, с подспудным гулом, словно в чреве её повернулся массивный затвор. Плечи Сиано вывернулись с хрустом, спина выгнулась дугой, и под кожей — той самой, знакомой до последней родинки — шевельнулось нечто чужое. Клион снова попытался пошевелиться, и сама земля, повинуясь древнему ужасу, задрожала, скидывая с себя. Он отшатнулся, едва удержавшись на ногах. Сердце сжалось в грудной клетке, пытаясь выскочить наружу. Его стошнило бы от ужаса, если бы мог дышать. Знакомый запах водорослей и рыбы заполз в лёгкие, не позволяя вздохнуть. Кожа змея почернела, растрескиваясь в местах, где изнутри прорывались роговые наросты. Плащ и рубаха лоскутами поползли вниз, утягивая за собой ошмётки кожи. Лопатки вспороло — из них хлестнули тёмные перепончатые крылья, широкие и живые тени, как срезанный в полёте парус. Из позвоночника тянулся вырастающий хребет, с гребнем шипов и костяных выступов, упрямо ползущий вверх и вниз, от затылка до самого хвоста. Пространство наполнилось сжимающимся гулом. Перед ним теперь возвышалось существо, чьи очертания терялись в темноте: неровный, рифовидный нарост на голове, как корона; длинная извивающаяся шея, прорезанная костяными буграми; кожа, чернеющая на свету, как обсидиан, вынырнувший из морской пучины. Вместо глаз — тускло светящиеся янтарные сферы, медленно расширяющиеся зрачки, точно лампы в пещере. Чудище выпрямилось — в полутьме оно казалось скалой, самой громадной среди прочих, но оно дышало. Оно жило. Оно смотрело на него. Клион весь сжался, как под ударом молнии, застыл, захлебнувшись собственным дыханием. Из приоткрытой зубатой пасти вырывался горячий, солёный пар — запах тухлой плоти и ветхих могил. Язык зверя не двигался, но казалось, что он вот-вот заговорит голосом Сиано, спокойным и мягким. Тем самым голосом, что звучал в голове Клиона, сколько он себя помнил. Сквозь одиночество. Сквозь ложь и сомнение. Существо наклонилось — его огромная морда почти касалась земли. Клион отпрянул, но змей шагнул вперёд — один шаг, и вся долина накренилась, затрепетала. Огромное тело перекрыло путь, чешуйчатый бок сотряс горячим дыханием, пропахшим солью и прелыми водорослями. Клион задрожал. Колени налились свинцом. Грудь обожгло от рваного вдоха — воздух стал густым, как смола, тяжёлым, как перед бурей. Он бросился было вбок, но чешуйчатый хвост хлестнул по песку и загородил проход. Не было ни тропы, ни леса, ни даже разлома в скале, чтобы укрыться в привычных подземельях — только он и зверь, стоящий между ним и всем, что когда-то казалось реальностью. Он хотел закричать, но голос не шёл. Сердце било в висках, в горле, в пальцах. Всё тело гудело от ужаса — слабое, бессильное, почти детское перед лицом этой первобытной мощи. И всё же, сквозь оцепенение и боль, Клион чувствовал: это всё ещё был Сиано. Он видел его в светящихся глазах. Ни один кошмар не смотрел бы на него с такой тоской. Печаль исходила из него, тягучая и гнетущая, струилась прямо в нутро. И это делало страх невыносимым. — Нет… — прошептал Клион, пошатываясь. — Не трогай меня! Он снова кинулся бежать, споткнулся и упал в песок. Красные крупицы заполонили собой всё вокруг, засеяв окрестности непроглядным туманом. Он закашлялся, неотрывно наблюдая, как змееподобный исполин взрыхляет когтями почву. Песок взметнулся облаком, в ушах звенело от грохота его шагов. Клион с трудом поднялся, дрожа. Холодный пот стекал по спине. Он не знал, может ли ящер говорить в обычном понимании, но что-то в его величественном стане неумолимо взывало к сознанию. Он сам этого просил. Хотел увидеть его в родной коже. Требовал правды. Вырвал её с корнем — со всей болью, мерзостью, непереносимостью. И теперь она стояла перед ним — чешуйчатая, живая, ревущая плоть, в которой всё ещё пульсировала вполне человеческая тоска. Клион чувствовал его печаль под каменными наростами и скользкой чешуёй. Набравшись смелости, Клион выпрямился, застыл, упрямо глядя на Сиано. Слишком давно не видел его таким — в истинном облике — и успел забыть, насколько тот был колоссален и пугающ. Но сейчас он больше не отступал. Не собирался бежать, ведь выхода из долины не было. Даже удушающий запах гнили и соли, впившийся в лёгкие, больше не вызывал рвотный спазм, а стал почти переносимым. — Я сам это выбрал… — прохрипел он, с трудом сглатывая вязкую слюну. — Хотел видеть, что скрывается под твоей кожей. Таким, каким ты был всегда. И я не вправе отворачиваться теперь. Клион смело вскинул голову, глядя на него упрямо, почти вызывающе. Тяжёлые веки Сиано медленно моргнули. Свет под ними плясал, как угли под пеплом. — Но мне больно. Не могу больше. Я не вынесу тебя… — голос сорвался, и он вытер лицо дрожащей рукой. — Пожалуйста… уйди. Избавь меня от тебя. Монстр не двигался. Только глаза — янтарные, тусклые, как у старого животного — смотрели на него с невыразимой горестью. Чёрное тело подалось вперёд, словно в нём сжался невидимый узел. Змей откинул голову, шея изогнулась дугой, и из глубины пасти вырвался вой — настолько громкий и бесконечный, что казалось, сотрясается само небо. Вой бродил меж камней, разносился по склонам, по сухим, опалённым холмам, как заблудший крик кого-то, кого давно забыли. Это был не рёв зверя, не победный хрип хищника, а рваный, глухой, почти человеческий вопль. Мрачный и горький, как плач по мёртвому. Это был смутно знакомый голос — глухой, надтреснутый, хриплый; он смолк так же внезапно, как и вырвался наружу. Сиано откинул голову, крылья распахнулись — широкие, как небосвод. Раздался хруст костей — и в следующую секунду: взрыв песка, мощный взмах, и змей взвился вверх, одним огромным прыжком оторвавшись от земли. Крылатый силуэт метнулся в темень, вычерчивая дугу над горизонтом — огромный, искривлённый, невообразимый. Он проплыл над головой и скрылся за гребнем Стонущих гор. Клион остался один. Песок медленно оседал, как пепел на пустом алтаре, забывая, чему был свидетелем. Воздух вновь стал тонким, безвкусным, палым. Он опустился на колени. Протяжно выдохнул. И впервые за долгое время — не испугался своей памяти.