Жажда небытия

Моя весна была зловещим ураганом, Пронзенным кое-где сверкающим лучом; В саду разрушенном не быть плодам румяным — В нем льет осенний дождь и не смолкает гром. Душа исполнена осенних созерцаний; Лопатой, граблями я, не жалея сил, Спешу собрать земли размоченные ткани, Где воды жадные изрыли ряд могил. О новые цветы, невиданные грезы, В земле размоченной и рыхлой, как песок, Вам не дано впитать животворящий сок! Все внятней Времени смертельные угрозы: О горе! впившись в грудь, вливая в сердце мрак Высасывая кровь, растет и крепнет Враг. Шарль Бодлер Ему не раз случалось провести ночь на пустынном морском берегу. В уединении, без причины и замысла, когда в обычном порядке на него нападала тоска, пробуждающаяся из глубин неестественного существа. Это отмирание всех человеческих чувств было для него огнём, пылающим в ночи, маяком, что привлекал на побережье всякий раз, как самоистязание овладевало мыслью. Солнце давно погасло. На смену его ярчайшему блеску пришли трепетные, мягкие блики луны. Тёмная Владычица согревала и купала своего покорного ребёнка в уюте и безмятежности, убаюкивая и разнося нежную колыбельную в шуме прибоя. Люди этих земель прозвали его Озулф. Он не возражал. Истинное имя — данное ли матерью или кем-то иным при рождении — исчезло сразу после того, как проклятие Владычицы обрушилось на него. Всё племя человеческое осталось далёким сном. Агония затухших чувств и страстей замуровала память. Душа омертвела. Он пытался приспособиться к времени своего бессмертного странствия, но тщетно: всё здесь было чуждо, и он сам был чужд всему. Рассудок иссыхал под гнётом болезненных, изматывающих мыслей. Они изводили, словно невидимые твари, терзавшие плоть хозяина. Вымотанный разум скрипел под их когтями, но Озулф подкармливал их, плодил внутри себя, чтобы найти занятие в вечном своём бдении. Он знал, что ему не избавиться от метки зверя, вонзившего ядовитые зубы ему в руку когда-то. Он преобразился в чудище — в одно из тех, что веками бродили в этих краях. Новая явь стала его подлинной жизнью. Мир был слишком тесен для двоих — человека и монстра, спорящих за тело. Каждый рассвет он встречал с надеждой удержать сознание. Борьба давно перестала приносить результат; осталась лишь усталость и смутное желание — быть кем-то цельным. И он выбрал то, чем был обречён стать, поскольку противиться отраве было невозможно. Воля Озулфа медленно отступала, ослабевала после того, как много лет назад он превратился в нечто ужасное, дышащее злобой и вечно ведомое голодом. Временами вспыхивали остатки желаний, причуд, теней прежних потребностей. Но со временем и они угасли, когда он переступил порог полного обращения. Он затерялся в лесах и горах — вдали от тех, кто вышвырнул его в сумрак, добела раскалив в душе ярость и обиду. Покров человечности был изорван в клочья — и зверь властвовал. Сердце ожесточилось. Он уподобился оборотням этих земель и медленно забывал прошлую жизнь. С другими носителями древнего проклятья он не пересекался. Как обоюдоострый клинок, ненависть навсегда разделила подобных ему: они неизменно избегали друг друга. Каждый знал, как противен другому, и не скрывал этого. Ни один не сделает шага навстречу противнику, уверенный, что союз, будь тот даже и заключён, будет краток, а в конце сильнейший поработит другого. Слабейшие примыкали к победителям, навечно оставаясь в подчинении. Озулф не терпел двоевластия и желал распоряжаться своей мерзостной сутью единолично, примирившись с необходимостью скитаться по чужому миру, наполненному миражами прошлого. Для себя он уже давно решил, что одиночество можно принять, если не думать о нём, как об острой утрате былой жизненной гармонии. В новой свободе он почти ужился с горечью изгнания: привычной, но всё такой же невыносимой. Он поднял голову к луне, стараясь казаться бесстрастным и холодным — как подобало детям Владычицы, достойным её печального чертога. Свет бледных лучей заполнял пространство вокруг, и Озулф скрывал сокровенные глубины своей души. Под этим светом он смирял кичливую гордыню, пороки и добродетель, втоптанную в грязь, душил первородное начало, убаюкивая рвение страждущей души к возрождению за пределами мрака. Много лет назад он дважды узрел Тёмную богиню, как предостережение, незадолго до гибели, и в момент своего превращения. Его тело выворачивало болью, суставы трещали, кожа лопалась от лихорадки, лимфа стекала по разгорячённой плоти, грохотали ломающиеся кости и рвущиеся мышцы, меняя форму и подчиняясь закону нового начала. Метка оборотня на руке гноилась и темнела — отрава жгла сердце. Он стонал от боли, умолял неведомые силы помочь и облегчить муки. Гортань пульсировала; голос, срываясь, переходил в приглушённый клокочущий свист. Крича и плача, он умирал один. Уже тогда он стал никому ненужным отродьем. Сумеречная спутница склонилась над ним, и время замерло. Он поднял затуманенный взгляд на бессмертный лик. С гибкой нежностью матери, ласковым движением она запечатлела свои краски на его бескровном лице. Горячий, как расплавленный металл, жизненный поток его души встретил холод её воли. Владычица вновь и вновь завлекала людей в свои смердящие скорбью объятия, и Озулфу ничего не оставалось, как сдаться её смутной милости. Очередная обречённая душа. Была ли это её злостная гончая, натравленная на него, или судьба свела его со злом на пути — сам уже не помнил. Страх перед гибелью оказался сильнее разума: он позволил хладному дыханию богини задуть в нём последний человеческий огонь, чтобы она могла возжечь в нём иную жизнь — за порогом смерти. А вокруг богини усталым хороводом кружили души. Усопшие шли унылой, молчаливой чередой, в изорванных погребальных одеждах — серых саванах, с распущенными сухими волосами, поникшие и почерневшие, возносясь к старому могильнику, скрывая себя в предрассветных сумерках. Призраки останавливались в своём шествии к месту упокоения, обступали его и, повинуясь некой необоримой силе, то вкрадчиво и тихо, то оглушительно, подобно тысячегласному рёву грозы, не зная жалости, твердили Озулфу, что он теперь навеки проклят. Рассыпаясь на блики и всполохи, богиня произнесла, и весь этот неживой мир думал и говорил вместе с ней: — Ты останешься под властью света моего. Не сомкнёшь глаз и не ляжешь во тьму смертельную. Власть её более не сокрушит тебя. Не стать тебе прахом и не уйти во мрак небытия. Глаза Озулфа с того дня остались зелёными, хоть при рождении были тёмными — как блестящий каштан или старая янтарная смола. Теперь и кожа сделалась необычайно бледной, будто обескровленной, тонкой, прохладной. От того, что единожды взглянул на свою ночную гостью, зрачки его теперь так странно расширены, выдавая в нём звериную суть, которую не скрыть. Её рука так нежно сжала его горло, что он навсегда сохранил желание выть от неутолимой жажды крови. У самой кромки воды он опустил голову и увидел своё отражение. Худой, сухощавый, угловатый. Истончённые русые волосы слипшимися прядями спадали на плечи. Такие же нездоровые внешне, как и их носитель: в свете ночного светила они мерцали жёлтыми бликами. Кое-где запутались частички листьев, песка и земли. Ненасытное чудище внутри вытягивало силы, оставляя его сгорбившимся, едва заметным силуэтом в привычных бестолковых хождениях по округе. Тонкое, понурое мужеобразное существо в отражении презрительно скривилось, вспомнив, что приковано к тварной жизни мерзким колдовством, и отпечаток этой черни разит во всей его убогой внешности. Озулф резко отвернулся, зло сцепив зубы. Он не помнил даты рождения, но в нём всё ещё угадывалась юность, едва достигшая зрелости по людским меркам. Почти век скитаний не особо изменил — старость брезговала им. Но смотреть на тщедушное тело без сожаления и отвращения было сложно. Потому едва он показывался людям — как бывало по неопытности в первые годы его бесконечного пути — они мгновенно распознавали в нём что-то изломанное, заражённое проклятьем. И шарахались прочь. Ему казалось это столь привычным, будто бы и при жизни не ведал ни любви, ни понимания. Мерцающие зелёные глаза выдавали в нём мрачное исчадие: в них бурлили видения бесчисленных бессонных ночей. Зверь внутри бесновался, поглощённый неукротимой злостью — ему опостыло всё человеческое. Этот монстр жаждал признания силы, алкал крови, выжидал, пока кошмары не разрушат остатки рассудка, нальют свинцом мозг и размягчат последний самоконтроль. Блажен тот, кто безмятежно спит в такие лунные ночи и во все остальные. Но пока жизнь ещё горячим потоком течёт в венах, проклятая душа в мёртвенном теле, — не будет знать сна. Озулф не позволял своему утомлённому стану согнуться и уснуть на ложе из трав. В мире, которому он принадлежал, спать было опасно. Каждую ночь он заставлял воспалённые глаза упрямо следить за небосклоном. Сон делал его беззащитным перед врагом, вселявшимся в него, отнимая контроль над телом и притупляя уставший разум. Он видел, что делается с теми, кто жил под луной веками. Вукулами называли их люди: волчья нечисть, лишённая рассудка, ведомая одним инстинктом. В их крови кипело животное безумие; в их движениях сквозила древняя жестокость. Они кружили в лесах, как тени, наводили дикий страх не только на племя человеческое, но и на Озулфа, который волей злого рока стал обитателем этого жуткого царства. Он ни разу не слыхал, чтобы жители окрестных деревень называли его самого Вукулом. Видимо, смертные различали проклятых, а он пока оставался между мирами, и до той грани, где обитали Вукулы — ещё не опустился. И всё же страх нисхождения давил на него, как тяжёлый, неотвратимый груз. Дабы избегнуть этих безжалостных созданий, Озулф держался ближе к морю. Древние оборотни не могли переносить шум пучины. А, может, и её саму. Вукулы остерегались троп, ведущих к берегу. Их отпугивал запах старой смерти, разносимый ветром по побережью. После перевоплощения Озулф не выносил солёную воду и её скорбные звуки, тоже избегал моря, сам не ведая, почему. Запах не так влиял на него, как на древнюю нечисть, — но отталкивающая сила водной стихии теперь ощущалась во всём. Пока оставались остатки самосознания, он мог проводить ночи на побережье, зная: сюда не забредут те, кого он так страшился. Но стоило чудовищу в нём заполучить правление — море становилось пугающей бездной. И он бежал подальше. И пока вынужденная бессонница истощала плоть, сила озлобленного зверя росла, давя и выжигая всё, что когда-то даровала ему природа. Каждый раз, уступая животной половине, что рычала и скалились внутри, он отправлялся на кровавую охоту. Единственное, чего он боялся, — потерять себя, раствориться в тех, кто бегает под лунным светом, не в силах изгнать волка из головы. Над этими ночными кошмарами зависла зловещая луна — мясистая, яркая, нахлебавшаяся крови. Озулф всматривался в волны, что шли от извивающихся морских червей у берега. Холод ударил издалека — откуда-то из-за моря. Волчье нутро сжалось: опасность близко. Надвигалась буря, грозившая вот-вот обрушиться на его прибрежное убежище. Он различал каждый звук на многие мили, но этот — скрывался, таился за гранью слуха. Лишь вода, настойчиво лижущая ступни, намекала: там, в толще её, что-то шевелилось. Черви-падальщики расползались по сторонам, прокапывая себе путь в каменистое дно, встревожено извивались, ударяя острыми хвостами по кромке, поднимая брызги и водовороты пузырьков. Напряжение едва не ломало мышцы. Он точно знал, что живущие во мраке под водой, не боятся его. Водных обитателей напугало существо более ужасающее, чем те привычные, что обитают на берегу. Его тщедушная плоть испугалась ещё до того, как глаза заметили причину страха. Реальность начинала трескаться по швам. Небо и море сливались в единый чёрный купол, будто поднимались над ним, а он — падал куда-то вглубь, хотя стоял неподвижно. Что-то странное начало мерещиться усталому сознанию: земля, подобно палубе, уходила из-под ног. Озулф недоумённо оглядывался, принюхивался, пытаясь уловить то, что тревожило ночной воздух. Внезапный порыв ветра хлестнул солёными брызгами по лицу. Вода перед ним вздулась и закипела. Газовые пузыри рвались наверх — из каждого доносился тонкий, мучительный стон. Рыбы, разинувшие пасти в волнении, вращались белыми животами к звёздам. Туман лизал берег, собираясь в уродливые силуэты. По воде вспыхивали алые прожилки — словно сама пучина начала кровоточить. Из темноты метнулись щупальца, влажно шурша по поверхности, и испуганно исчезли в глубине. Угроза поднималась из омута неторопливо, властно — давая миру, живому и мёртвому, время отступить перед её появлением. Это побережье заражено из-за гниющих трупов морских чудищ, постоянно выбрасываемых на берег. Озулф знал наверняка: сюда крайне редко ступала нога смертного — люди обходили могильник стороной. Обглоданные стервятниками туши лежали в буром песке и на острых камнях, а ветры разносили смрад разложения. В этих местах, и при дневном свете, и под покровом ночи, души не находили покоя — что-то невидимое влекло их к пляжу. Берег хранил покой мёртвых, неприкаянных и проклятых. И нечто старое, забытое, но всё ещё грозное обитало здесь. Божество, имя которого давно стёрлось из памяти смертных, терпеливо дожидалось заблудших. Он услышал гул и отвлёкся от клокочущей воды. В западной части пляжа лежала низменность, в которой безмятежно покоился город-призрак, уничтоженный много веков назад — нынче обитель всех окаянных созданий, населяющих окрестности. Упыри и призраки шли сюда, к своему затонувшему дому. Морские волны более не скрывали старые строения: обросшие кораллами дома, провалившиеся крыши, украшенные зелёными водорослями и полипами некогда белые колонны. Город по-прежнему оставался наполовину затопленным, застывшим между мирами. В нём бурлила не смерть, но жизнь за её пределом. В заболотистой низине послышался шорох, и из-за полуразрушенной арки на него испуганно глянули маленькие красные глаза трясогрива. Зверёк сорвался с места, шустро скользнув по мху и тине прочь от пляжа, оставляя после себя едва уловимый запах сырой шерсти. Озулф коротко посмотрел на шпили и обломки башен, на стены мёртвого города, затем снова обратил взгляд к чёрным водам. Он не ведал, что конкретно надвигается, но нападение ожидал именно оттуда. Ноздри пытались закрыться, сопротивляясь давящему запаху. В этом забытом месте собралась вся плоть с кладбищ, чтобы одутловатые морские черви её глодали и насыщались. Эти тела давно следовало упокоить или уничтожить, иначе они под лунным светом поднимались и несли живым новую напасть. Здесь процветало само зло. И даже смерть здесь не была концом, а лишь кратким промежутком между новым бытием в сумрачном мире. На миг Озулф подумал, что должно быть, это оно — древнее божество, раскачивает земную твердь, потревоженное снующими вдоль берега упырями, призраками, коварными кроевиками, скрытными мракозорами, юркими трясогривами, облюбовавшими здешний берег. И все они испуганно бежали прочь. С унылым стоном трепал листья резко налетевший ветер. Зловещим басом причитал филин в лесу за спиной. Озулф заметил, как призрачный туманный лунный свет преобразил пейзаж: камни ползли вдоль берега, тени бежали, сплетались и гасли, резвясь наперегонки. И всё же за этими бесплотными играми приближалось что-то куда страшнее его собственной тёмной природы. Он призвал всё своё чутьё. Его нюх чувствовал всех здешних обитателей, запах каждого из них и всех разом. Закрыв глаза, он пропустил через себя смрад скользких морских гадов и, опираясь на это знание, наполнял безымянных созданий образами. Видел, не прибегая к обычному зрению, как они крадутся, скользя по слизкому дну, и, в панике, уплывают всё дальше от береговой линии. Озулф в удивлении открыл глаза, не понимая, почему его острый нюх не в силах уловить столь сильный источник страха, который гнал всех прочь — с моря и суши. Он чуял гнилостный запах водорослей и полип. С тревогой смотрел, как вся живность бросается прочь, покидает берег и стремглав мчится в лес за пляжем. Напуганные и гонимые тёмной силой, они исчезали в чаще. Но он сам не мог сдвинуться с места — все мускулы внезапно одеревенели. За спиной двигалась длинная процессия мёртвых, извивавшихся, как в самом уродливом кошмаре. Неприкаянные души стремительно направлялись к своему городу, испуганно возвращались домой к незыблемым топям и развалинам. Грустно шептали, звали его за собой — бежать, не останавливаясь. Озулф давно привык к загробному бормотанию неупокоенных. Рыкнул недовольно, чтобы жуткие скелеты и полусгнившие трупы немедленно убрались с его глаз. Упыри стонали и скрежетали, и он кожей ощущал их страх: тот стелился по земле багровым свечением, превращая всё вокруг в кровавый пейзаж. Это приводило его в немалое смятение, ведь разве было что-то способное напугать злостных духов ночи более, чем их собственное жалкое существование? Откуда-то из леса доносились хрип и рычание — даже животные в чащах почувствовали приближение опасности. В воздухе витал тяжёлый, невыносимо резкий запах гнилой рыбы и соли. От него мутило. Чуткое обоняние его не могло противиться мерзости, что поднималась со дня. Где-то вдалеке раскаты грома и другие дикие звуки природы создавали хаотичный, беспокойный ритм, отражая её самое свирепое расположение духа. Горящие приглушённым светом зелёные глаза чуть прищурились, и тот, кто не ведает чувств, придавленных годами скитаний, огляделся и увидел, что явь теперь — страшнее всего, что он когда-либо видел. Босые ноги утопали в солёной воде, бушующей в неистовых порывах. Вдруг он ощутил, как пучина тянет его в свои недра с неодолимой силой. Свирепо дёрнувшись, Озулф отпрянул. Волны отхлынули, обнажив дно и бо́льшую часть причудливого рифа, чей край Озулф видел не раз во времена отливов. Но теперь вода разошлась так, словно чья-то воля сдвинула само море. Привыкший к потусторонней жизни, он впервые за много лет по-настоящему испугался — от того, что явилось из бездны и предстало перед его изумлённым взором. Риф, всегда казавшийся частью береговой твердости, оказался чёрным базальтовым наростом — короной на голове чудовищного создания, чья морда поднималась из воды в тусклом лунном свете. Костные пластины на веках дрогнули, приподнимаясь, и мутные глаза медленно раскрылись, обнажив тёмно-оранжевую радужку. Они сонно, с тугим равнодушием, оглядывали берег. Озулф застыл от ужаса, понимая, что этому существу, чем бы оно ни было, нельзя попадаться на глаза. Он оказался наедине со смертью. Невиданный зверь резко встряхнул массивной головой на длинной шее, сбрасывая воду с роговых выступов, которые Озулф прежде принимал за верхнюю часть рифа. Тяжело повернувшись, он приоткрыл пасть — не зевая, а будто пробуя воздух, впервые вдохнув после долгого сна. Зрение, дарованное Озулфу, позволяло видеть всё с неослабевающей ясностью хищника — особенно отчётливо под покровом ночи. То, что предстало перед ним, заставило его скинуть оцепенение и, захлёбываясь ужасом, броситься к лесу. В полуоткрытой пасти сверкнули огромные зубы — длинные, пилообразные, с зазубренными краями, загнутыми внутрь. Челюсти выглядели настолько мощными, что он без труда мог бы сокрушать не только плоть, но и кости — с той же лёгкостью, с какой пролежал на дне морском. Сгустки кромешной мглы поднимались в грозовой эфир, вместе с вонью страха и соли. Оно было подобно скале, чьи каменные мышцы внезапно пришли в движение. Вздымаясь, вода отступала от берега, образуя гигантские волны. Озулф никогда не видел чудовище столь могучее и ужасное, как это: одним неверным движением оно грозило расплескать всю всевластную стихию. Тело было подобно ярко окрашенной горе, покрытой зелёно-бурыми водорослями; под ними мерцала каменистая, чёрная как смоль панцирная кожа. От головы до хвоста он был усеян костяными наростами, шипами и буграми. Спинной хребет чётко вырисовывался над линией спины, тянулся от шеи до конца длинного змеиного хвоста. Плотная кожа образовывала очертания паруса, формируя гребень, которым оно с лёгкостью заслоняло лунный свет, поднимаясь из воды своим колоссальным телом. Большие волны, грохоча и разбиваясь о скалы и песок, накатывали одна за другой, поглощая пляж. Одна из них накрыла бегущую фигуру, увлекая его в темноту морской пучины, прямо в лапы чудовища. Озулф едва успел схватить ртом воздух, с горечью осознавая: настало время его бесславной кончины — и сейчас он сгинет в пасти немыслимого создания. Душераздирающий, разносящийся по всей окрестности утробный рёв, слышался даже под толщей воды. Озулф вынырнул, уносимый течением, судорожно гребя к берегу. Он скорее принял бы самую лютую смерть, чем выносил этот рёв — рвущий барабанные перепонки, расслаивающий череп. Но тощее тело, ведомое жалкой волей к выживанию, упорно металось в волнах, размахивая длинными руками, стремясь к суше. Озулф с трудом держался на плаву, оглядываясь на того, кто пробудился со дна. Он поражённо смотрел, как порождение неизведанных глубин расправило крылья, заслонив ими весь горизонт. Жёлтые, внимательные глаза оторвались от предательской луны и устремились к барахтающемуся в воде человеку — беспомощному перед могущественной стихией и едва различимому среди высоких волн. Озулф двигался мощными размашистыми гребками, пока волны наконец не отбросили его на берег. Спотыкаясь, падая, он выкарабкался на твёрдую землю. Врасплох захваченный, не ведал, куда бежать — пронзительные глаза следили за каждым его движением. Зверь опёрся на четыре массивные лапы, каждая с пятью длинными перепончатыми пальцами и острыми когтями. Одного шага хватило — и он оказался на земле. Из разинутой глотки вырвался пар, окутанный густым зловонием, в котором смешались гниль старого мяса и соли. Зубчатые клыки блеснули в тусклом свете, острые и изогнутые. Через мгновение он оттолкнулся от земли одним сильным прыжком и взмыл на широчайших чёрных крыльях, являя миру своё устрашающее величие. С крыльев срывались капли, падая плотным дождём. Длинный хвост извивался в воздухе, задевая верхушки деревьев, которые скрипя, гнулись под ударами. Морское создание набирало высоту, поднимаясь к тяжёлым тёмно-синим небесам. Поблекшие уста Озулфа выдавили тихий стон. Он без сил осел на мокрый песок, сжав голову трясущимися руками. Испуганно провожал взглядом уносящееся ввысь чудовище, пока подвешенный в воздухе сгусток мрака окончательно не скрылся за лесом, над которым уже мерцали первые лучи восходящего солнца.