Найди меня в темноте

Тогда… За эти полтора года она должна была умереть не один раз. Несколько раз. Несколько десятков раз. Она должна была умереть, но выжила… Боль. Это первое, что становится ее спутником в новой жизни. Сначала боль - полновластная царица. Позднее Бэт научится справляться с ней, и тогда боль становится просто постоянным спутником жизни, которого при желании и возможности можно игнорировать. Но это не сначала. Сначала боль владеет Бэт безраздельно. Каждое движение равняется боли. Каждая мысль равняется боли. Боль. Всегда. Здесь. Небезопасно. Быть нельзя… Они. Могут. Рядом. Это первое, что приходит в голову, когда она снова пытается открыть глаза. Пытается, потому что это сделать очень тяжело. И больно. Слишком много света. Такое ощущение, что где-то над ней поставили яркие прожекторы и направляют их свет прямо в лицо. Ослепляя. Мешая видеть хоть что-то. Не позволяя распахнуть веки. Здесь небезопасно. Они рядом. Кто именно, она не может объяснить себе. Но знает, что ей необходимо сделать усилие и подняться. Она не может лежать. Нет движения – нет жизни. Чтобы жить, надо бежать. Постоянно бежать. Она медленно поднимается, стараясь не стонать, когда чувствует, какой дикой болью простреливает в черепе от каждого движения. Пробует на ощупь определить, где находится, но ничего не выходит. Наверное, это все из-за боли, от которой просто хочется кричать в голос. Мозг никак не может свести воедино картинку по информации, которая идет от пальцев, с тем, что хранит в своих глубинах памяти. И тогда она медленно открывает глаза... Полумрак. Силуэты сидений. Стекло. Зелень листвы в маленьком оконном проеме. Где они? Куда ушли? Надолго? И…кто она? Что она здесь делает? Что ей делать? Уйти. Надо уйти. Уйти. Небезопасно. Стекло холодное на ощупь. Как и ручка автомобиля. Сил, чтобы повернуть ее, почти нет. А когда это все-таки удается, то дверь не открывается. И она чуть не плачет. Из-за боли. От осознания неудачи. Из-за собственной слабости. Вторая попытка занимает еще больше времени. Потому что теперь надо не только повернуть ручку, но и вытащить кнопку замка. А пальцы не слушаются… совсем не слушаются. Ей хочется снова лечь на сидение автомобиля. Закрыть глаза и снова провалиться в темноту. В которой не было боли. Но она упрямо пытается открыть дверь. Та наконец после долгих попыток распахивается, и она вываливается на дорогу, больно ударяясь плечом и коленом. И тут же, как последствие этого падения, снова в голове возникает такая боль, что она проваливается в желанную темноту. В следующий раз она открывает глаза, когда уже солнце опустилось за линию горизонта, и на лес опускаются сумерки. Теперь не так больно фокусировать взгляд. Лес. Машина. Следы. Кровь. Капает. Уходить. Куда? Приподняться на локтях. Потом упереться ладонями и оттолкнуть собственное тело, чтобы сесть. Потом зацепиться за дверцу машины. Встать на ноги, дрожащие от слабости. Идти. Шаг. Другой. Идти. Куда? Кто я? Где они? И где те, от которых надо уходить? Уходить… Голова кажется сейчас такой тяжелой, что она постоянно сбивается с шага. Путается в ногах. Словно ноги вообще не принадлежат ей. Она бы посмотрела вниз, чтобы понять, куда ступать, чтобы не оступаться. Как несколько раз, когда чуть не падает наземь. Но боится даже чуть-чуть шевельнуть головой. Потому что и так каждый шаг отдается взрывом боли внутри в головы. Каждое движение головы - боль. Она все-таки падает. С размаху, потому что натыкается на дерево, которое неожиданно возникает на ее пути. Или просто она не замечает его. И снова боль захватывает ее сознание. Проникает в каждый кусочек ее тела. И утаскивает в темноту… Они. Это первая мысль, которая приходит в голову, когда перед глазами встает иная темнота. Ночная. С неясным бледно-голубым светом луны. Она слышит хрипение, доносящееся откуда-то издалека. Это они. Она не может подняться на ноги. Не чувствует почему-то ног. Они стали такими мягкими и совершенно безвольными. Поэтому цепляется в траву и ползет. Потому что времени думать о том, что происходит с ней, нет. Промедлить означает смерть. Она откуда-то знает это наверняка. Небольшая щель между двумя большими камнями. Темный провал чьей-то норы, в который она протискивается из последних сил, прикусывая себе губу до крови, чтобы сдержать крик. Кричать нельзя. Это тоже она знает. Кричать никак нельзя. Ни единого звука. Иначе они придут. Падает в темноту глубокой норы и от удара о землю снова теряет сознание. А когда открывает глаза, видит его. Он сидит рядом с ней на земле. Она видит, какой нежностью горят его светлые глаза под седыми бровями. Светятся любовью. Он держит ее за руку, ласково водя пальцем по центру ее ладони. «Сорока-ворона…». Как когда-то в детстве. Как каждый раз, когда ей было плохо. - Мне больно. Мне так больно, папочка… - Я понимаю… я бы отдал все, чтобы этой боли не было, моя девочка… - Мне больно… больно… больно… - она повторяет это слово как заклинание. Монотонно. Словно заговаривая эту боль, терзающую тело и особенно голову. - Вода. Тебе нужна вода… тебе нужна вода, моя девочка. - Мне больно… больно… папа, мне так больно! Больно! Вода. Нужна вода. Именно это звучит в ее голове, когда она приходит в себя. Над ней светится щель, через которую она протиснулась сюда прошлой ночью. В норе омерзительно пахнет тухлятиной. И у нее болят ноги, потому что ей пришлось их согнуть в коленях, чтобы устроиться здесь. А еще пахнет влажностью. Она протягивает руку и тут же упирается ладонью в мокрый камень. На нем небольшие капельки влаги, и она начинает распухшим языком лизать эту влагу со своей кожи. Потом водит и водит руками по камню, собирая ее остатки. И снова сосет кожу. На зубах скрипит песок. Пару раз в рот попадают какие-то соринки. Но ей все равно. Ей нужна влага. Потому что так больно растрескались губы. И сохнет в горле. А потом она замечает у края провала в нору что-то белое. Приподнимается на локтях с усилием и видит кости какого-то животного. Ей очень хочется думать, что это животное, судя по черепу. Вода! В маленьких выемках костей. Грязная, но вода… Плевать уже… Она выпивает немного. Пара глотков. Остальные бережно тащит, стараясь не расплескать, под каменный навес. Костей четыре штуки. Воды еще на шесть глотков. Она умрет… и почему-то ей все равно. Главное, чтобы не пришли они… Она умрет и станет, как они… Как они… Она не может никак понять, кто они. Но она определенно знает. Потому что понимание того, что такие они, здесь, в голове, только ускользает куда-то постоянно. Как и понимание того, кто такие другие они. Есть они, которые несут с собой опасность. И есть другие. Те, с которыми безопасно и не страшно. Те, с которыми спокойно. Надо просто до них дойти. Здесь долго быть нельзя. Грязно. Неудобно. Надо идти. Нужны силы. На этот раз она проваливается в сон. Долгий сон, без сновидений. Она открывает глаза и больше не видит узкую полосу света в щели. Значит, сейчас ночь. Впервые чувствует себя иначе, чем раньше. Не так сильно трясутся пальцы. И, кажется, ее рана больше не кровоточит, как она аккуратно трогает кожу на лбу. Сепсис. Ее сознание обжигает всплывающее откуда-то из глубин памяти слово. Она сразу же отдергивает руку. Потом находит на ощупь воду. Выпивает немного. Правда, одну из костяшек она переворачивает в темноте, и это лишает ее ровно трех глотков. Хочется плакать, но слез нет. Вообще. Она вроде и плачет, а слез нет. Совсем. И она вспоминает тут же, что по всем признакам у нее явное обезвоживание. Нужна вода. Нужно идти… Она снова проваливается в сон, чтобы утром выползти из этой норы. Пробует встать на ноги. На этот раз получается лучше. С удивлением обнаруживает на своей руке гипс. У меня сломана рука? Вроде бы, не болит. Или головная боль, что не утихает ни на минуту, просто затмевает эту боль? Потом снова неуверенно шагает, борясь изо всех сил с головокружением. Старается держаться подальше от стволов деревьев и кустарников. Натолкнется – упадет. А упадет, рискует не встать… Надо идти. Куда ей идти? Она замирает на месте на какое-то мгновение, и это спасает ей жизнь. Потому что видит впереди вдалеке на неясные тени, медленно бредущие между зелени веток. Это они… И от них надо уйти… Она снова возвращается в нору и лежит там, пока мимо проходят те, кто еще недавно были людьми. Шаркающие шаги по траве. Еле слышное хрипение из десятка глоток. Пару раз в нору просовываются руки. Скрюченные пальцы упрямо пытаются поймать воздух. Потому что до нее не достать… Она смотрит на эти пальцы и чувствует страх. Потому что в памяти вдруг возникают картинки, что могут делать они. Те, кто пытается шарить сейчас в ее маленьком убежище этими руками. Они – ходячие! – уходят. Она долго лежит, присушиваясь к каждому звуку, потом все-таки засыпает и просыпается только на следующее утро. Выползает из своей норы. При этом случайно ударяется головой о каменный свод. Потому что чувствует влагу на своем затылке, а когда трогает рану пальцами, обнаруживает кровь. Это она только что разбила голову? Нет, ударилась правым виском. А кровь на затылке… Сначала она думает, что кровотечение остановится само по себе. Медленно обходит свое убежище, стараясь найти что-нибудь полезное, сама не понимая, что ищет. Сосредоточиться очень мешает головная боль, пульсирующая в висках, затылке и в левой части лба. Находит ярко-красные точки земляники в траве. Ползает по земле, думая о том, как неудобно делать это с гипсом на руке, и собирает ягоды, только сейчас понимая, насколько голодна. И на ее счастье, находит маленькую бутылку из-под воды. Она валяется без крышечки, полупустая. Но на дне она видит остатки воды. У воды какой протухший вкус, но она снова напоминает себе, что ей сейчас не до выбора. Лучше мучиться животом, чем сдохнуть от обезвоживания. Долго лежит на траве после скудной трапезы, собираясь с силами, а потом снова бредет к привычной уже норе. И только тогда обнаруживает, что кровь из раны все еще течет. Надо как-то остановить. Перевязать. Никакой ткани нет. Снимает с себя кардиган, потом поло. Затем натягивает кардиган обратно, а поло держит у раны на голове. Так и заползает обратно в свою нору. Просыпается утром от громкого хрипения. Равнодушно смотрит, как пытаются ухватить пустоту скрюченные пальцы. Не боится, потому что уже знает, что он не достанет. Но понимает, что когда этот ходячий уйдет, ей надо тоже двигаться дальше. Ей нужно безопасное место. Она наберется сил и пойдет к ним. К ним, другим. Не к ходячим. К ним… Когда выползает из норы, проверяет, кровит ли рана. Кровь течет, но не так сильно. И это все равно пугает ее. Потеря крови при ее состоянии – верная смерть. Она упадет и больше не встанет. И вдруг приходит в голову то, что вызывает отчаянье. Почему она одна? Где они? Одной ей не справиться… одной ей не выжить... Она все идет и идет. Иногда накатывает желание упасть в траву и лежать там, глядя в голубое небо, пока кровь из раны на голове вытечет вся. Потому что сил терпеть боль, уже нет совсем. Боль не пропадает ни на минуту. Только меняет накал – то слегка утихает, то бьет острыми вспышками в голове. К сумеркам она выходит на ходячего. Некогда подросток. Он склонился над тем, что когда-то было человеком, и жадно доедает эти останки, запуская руки в кровавое месиво. Ужас от увиденного захлестывает, и она на миг теряется. Пытается отступить от него, но запутывается в ногах и падает на землю. Конец… Потому что голова от удара сразу же пошла кругом, и сдавило дыхание в груди. И она знает, что сил убежать от него, нет. Ходячий медленно поднимается от остатков своего пиршества и идет к ней. У него переломаны обе ноги, поэтому это дает ей маленькое, но преимущество. И она пытается воспользоваться этим шансом, предоставленным сейчас кем-то свыше. Пытается встать, пока он не приблизился к ней. Сначала поднимается на колени, упираясь руками в землю. Тут же цепляется при этом гипсом за корень дерева, который торчит из земли. И никак не может отцепить его. Дергает и дергает руку, отчего в голове взрываются раз за разом фейерверки боли. Вдох. Выдох. Прогоняя темноту. Потому что упадет в нее, в темноту, и ходячий сожрет ее прямо здесь, в этом лесу. А она хочет жить. Жить! Вдох. Выдох. Вдох. Выдох. Наконец гипс вдруг разваливается на две половины от очередного рывка. Она встает на ноги и едва не падает снова, когда ходячий вдруг хватает ее за свободное от гипса запястье. Его рот перепачкан в крови. В другой руке по-прежнему зажат кусок того, что он ел до того, как она вышла к нему. Она не может не чувствовать позывы тошноты при виде отвратительного зрелища. Ходячий тянет на себя. Он слабый. Но и она тоже. Отстань от меня. Отстань! Из ее горла вырывается только сипение вместо крика. Словно она тоже стала ходячей. Отстань от меня! После короткой борьбы ей, наконец, удается вырвать из пальцев ходячего запястье. Но он хватается за ткань ее поло, которое она по-прежнему сжимает, вырывает ее из рук. И падает на землю, не удержавшись на переломанных ногах, после такого рывка. Она спешит уйти от него, как можно дальше, пользуясь случаем. Но он тоже не желает отпускать ее просто так. Медленно поднимается на ноги и идет следом. Так и идут некоторое время – сначала она, шатаясь от слабости, потом он – на расстоянии всего шагов пятнадцать, не больше. Протягивая к ней окровавленные руки. Отстань от меня! Просто отстань от меня! Слез нет. Есть только сипение, которое вместо голоса срывается с ее губ. Ей очень страшно. Она боится, что вот-вот упадет, и тогда он точно схватит ее. Будет рвать ее кожу. Вгрызаться в ее плоть зубами. А потом она превратится в ходячую и будет точно так же бродить по этому лесу. Если, конечно, ее не сожрут совсем… Без остатка. Словно ее и не было никогда на этом свете. Словно ее никогда не было…. Темнеет. Ее все больше захлестывает отчаянье. Потому что сил идти уже нет. В голове стучит боль, отдаваясь в каждой клеточке тела. Я хочу жить! Хочу жить! Жить! А ходячий все идет и идет за ней. Хрипит ей вслед, не давая забыть о себе. Тянет свои руки со скрюченными пальцами… Впереди между деревьев вдруг показывается неясное очертание чего-то большого и темного. Она подходит ближе и узнает очертания заросшей диким виноградом небольшой охотничьей кабины. Дверь распахнута, словно приглашает ее войти внутрь. Внутри же только чернота. Вообще ничего не видно. Здесь может ждать как спасение, так и смерть. Потому что внутри тоже может быть ходячий. А может, и не один. Есть ли разница, думает она, слыша хрипение своего мертвого спутника за спиной. Есть ли разница, где сожрут – в лесу или в кабине? Сил нет. Голова раскалывается на две части. Пройти в черноту кабины после минутной задержки на крыльце. Словно прыгнуть в темный омут, не зная, выплывешь ли или останешься навсегда в его глубинах. Шаг в темноту… Она делает этот шаг из последних сил. Потом закрывает дверь, сдвигая какой-то мусор, что мешается на пути, и прислоняется к ней спиной, закрывая ходячему доступ внутрь. Сползает по двери, чувствуя, как трясутся ноги и руки. Боль же вгрызается в ее голову с невероятной силой, заставляя только скрипеть зубами и кусать губы. Ходячий чувствует ее присутствие. Бьется об дверь. Сначала слабо, потом сильнее, настойчиво желая попасть внутрь. А она смотрит только на темный проем двери, ведущей из кухни, совмещенной с гостиной, в единственную спальню. Ждет, что сейчас оттуда на этот звук выйдет еще один ходячий. Хозяин этой кабины. Выйдет и нападет на нее. И тогда она даже руки не сможет поднять, чтобы защититься. Наконец ходячему надоедает биться в закрытую дверь. Она замечает его силуэт сквозь щель между досками на окнах, когда он снова уходит куда-то в лес. Переждав некоторое время, она поднимается, закрывает с легким щелчком замок на двери, словно он может уберечь ее сейчас от вторжения. Потом двигает к двери небольшое кресло, чувствуя, как откуда-то взялись небывалые для ее состояния силы. И только когда кресло встает на место и подпирает дверь, блокируя проход в кабину, она теряет сознание. Потому что боль буквально взрывает ее голову изнутри. Ей тепло и хорошо. И спокойно. Несмотря на темноту, которая окружает ее. Она открывает глаза и видит яркие всполохи огня. Поворачивает голову и видит отца, который обнимает ее, держа в своих крепких объятиях. Он улыбается ей мягко. - Моя Бэтти… - Папа, - она прижимается к нему крепко и только сейчас понимает нечто странное. У него нет бороды. И волосы короче, чем она запомнила. И у него по-прежнему обе ноги. Как раз на ту, что отрежут позднее, она опирается, сидя на земле у костра. Он ласково перебирает ее волосы, пропускает через пальцы спутанные пряди. Ей так хорошо с ним… Так хорошо. И так спокойно. А потом у противоположной стороны костра опускается на землю он. Кладет на траву арбалет. И смотрит на нее через всполохи огня. Прямо на нее. Из-под длинной челки, падающей ему на глаза. Знакомый взгляд, пронизывающий до самых пяток. - Иногда выбор очень тяжел, Бэтти, - говорит медленно отец, гладя ее волосы. - Но мы всегда делаем выбор. Такова судьба. - Мне хорошо здесь. С тобой, - возражает она ему. - Но ты можешь быть и там. Она смотрит через огонь на другую сторону и замечает ходячих, которые ходят за сетчатым забором, стоящим за спиной сидящего напротив них мужчины. За спиной же отца широкое поле и ферма. Их ферма. И она знает, что там нет опасности. Никакой опасности. Только покой. Ей хочется остаться с папой. Потому что это папа. Потому что она устала. Потому что ей хочется покоя. Но она переводит взгляд на мужчину по другую сторону костра. И чувствует непонятную силу, которая тянет ее туда. К нему. Ей очень хочется сесть рядом с ним, положить ему голову на плечо. И чтобы он обнял ее одной рукой, прижимая к своей груди. Она представляет себе, каково это было бы, и странное тепло разливается в ней. Или это просто жар от костра? Он смотрит на нее. Смотрит. Обнимает взглядом… И она понимает, что хочет туда… К нему. - Иногда выбор очень тяжел, Бэтти. Но мы всегда делаем выбор. Такова судьба, - говорит отец, выпуская ее из объятий. И она поднимается на ноги… чтобы шагнуть к тому, другому. К которому так тянет ее сейчас. Ей жарко. Ей очень жарко. Словно она по-прежнему сидит возле костра. Хотя она уже открыла глаза и видит, что лежит на полу среди разбросанных книг, коробок и прочего мусора. За окном совсем темно. Ей жарко. И снова ломит в затылке. И хочется пить… Очень хочется пить. Она проверяет кончиками пальцев рану на затылке. Не кровоточит уже. Только неприятно слиплись волосы от запекшейся крови. Ей нужна вода. И может, здесь осталось что-нибудь из антисептиков. Она не помнит, откуда у нее рана на затылке, но ее определенно нужно обработать. Но сил нет даже встать с пола… Сил совсем нет. Мне больно. Мне плохо… мне так плохо… - Угу, валяться на грязном полу гораздо лучше. И сдохнуть на журнале с голыми бабами среди мусора и чьей-то блевотины тоже. Она поворачивает голову и видит носок ботинка и рванную брючину, так истрепавшуюся, что по низу только нитки, а не ткань. Прямо у ее носа. - Тут нет блевотины, - возражает она. А сама поворачивает голову в другую сторону, чтобы убедиться, что она права. <i>- Неважно… Хочешь сдохнуть так? Давай… подыхай. И будешь бродить в этой долбанной кабине. Пока какой-нибудь мудак не откроет дверь и вломит тебе прямо в башку. И будет еще одна мертвая девочка. Одной больше… одной меньше – какая разница, да? - Фу, - она устало закрывает глаза. А он только пинает ее носком ботинка… </i> …и она перекатывается на другой бок. Потом видит, в углу кухни стоят банки. Стеклянные банки. А в них есть вода. Или что-то похожее. Надо просто доползти до этого угла и проверить. И она ползет. Потому что почти все силы остались в минувшем дне, когда шла через лес к этой кабине, пытаясь уйти от ходячего. Это действительно вода. Кто-то заботливый собрал сразу несколько банок. Пять кварт и три галлона. Они стоят рядышком с кухонным шкафчиком. Вода противно теплая, но питьевая. И она готова поклясться, что это самая вкусная вода в мире. Она пьет и пьет. Все никак не может напиться. Оказывается, это настоящее блаженство – пить воду… Потом она лежит на полу и смотрит на кусочек звездного неба, который видит через окно кухни. И снова чувствует себя живой. Я хочу жить! Жить! Ей по-прежнему жарко. Она чувствует, словно горит в огне. Он медленно пожирает ее, начиная с пальцев на ногах и заканчивая головой, в которой по-прежнему беснуется боль. Ей кажется, что она уже привыкла к ней. К боли. Своей неизменной спутнице… Где вы, спрашивает она у звезд, которые мигают ей с вышины. Где вы? Почему я одна? А потом спрашивает в тишину охотничьей кабины, сама не понимая, к кому обращается. Где ты? Где ты? Ты мне так нужен сейчас… Утром, когда она просыпается, ей уже не жарко. Ей холодно. Ее колотит. Она пытается закрутится в кардиган, но он не помогает. И вот сейчас она чувствует невыносимую вонь, которая идет от ее тела. А потом плачет, лежа на грязном полу, свернувшись в клубок. Потому что нет сил… нет сил даже на то, чтобы стянуть с себя грязные джинсы и обтереться тряпкой. Потому что нет сил даже доползти куда-то с этого места. Господи, как это невыносимо – быть такой грязной… И такой беспомощной. На этот раз плачет. Действительно плачет. Слезы текут из ее глаз. Значит, обезвоживание уже отступает…. Ей нужна еда. Понимание этого приходит еще через день. Нужна еда. Иначе она сдохнет здесь, как сказал ей он. Она тянется к ящичкам и открывает их, переползая от одного к другому. Пусто. Совершенно пусто. Кто-то уже подчистил все. Правда, в углу шкафчика она находит рассыпавшиеся шоколадные сухие завтраки. Не больше ее горсти. Но для нее эта горсть сейчас – на вес золота. Выскребает все. Долго-долго. Надеясь еще что-то ухватить ногтями. Хотя бы крошку… Может, в верхних что-то осталось? Но верхние ящички для нее сейчас недостижимы, как вершина Эвереста. Она пытается подняться, опираясь слабыми руками о нижние шкафчики и столешницу. Но голова начинает болеть просто невыносимо, и она садится снова на пол. Не могу… Я не могу… Но плакать нельзя… это силы… силы терять нельзя. Как меня зовут? Кто я? Почему у меня рана на голове, из-за которой, видимо, так болит все? И где они? Почему они не со мной? Они ведь были… я это знаю… черт, как меня зовут? Ей снова жарко. Невыносимо жарко. Она чувствует, как с нее градом течет пот. По-хорошему бы проползти в спальню и стащить покрывало или одеяло с постели. Но она не уверена, что такое длинное расстояние – из кухни в спальню, футов двенадцать максимум – ей по силам сейчас. У нее жар. Она проверяет пульс и ощущает, как бешено бьется тонкая ниточка у нее на запястье. Надо обтереться водой… только думает об этом и теряет сознание. Она не понимает, где находится. Ровный квадрат асфальта. Сетчатый забор. Перед забором пустое пространство, заросшее травой. А еще она видит кресты. Могильные кресты. За сетчатым забором лес, над верхушками которого медленно плывет ярко-красное солнце. Ощущает движение рядом, поворачивает голову и видит отца. Каким был в тюрьме. У него борода и короткий хвостик на затылке. И глаза уже не так светятся, как раньше. Значит, они на тюремном дворе, приходит откуда-то понимание. Они просто стоят и смотрят на могилы. В полном молчании. На брошенные могилы. Потому что живых на всем пространстве около тюрьмы нет. Одни мертвые. Те, что лежат в могилах, и те, что бродят в траве тенями. - Нужно уходить, Бэт, - слышит она в своей голове хриплый мужской голос. – Нужно уходить… Я Бэт! Открывает она глаза. Ощущая легкую эйфорию от того, что вспомнила хоть что-то. Меня зовут Бэт. А потом переводит взгляд в дверной проем и видит ее. Она точно так же сидит на полу. Правда, прислонилась спиной к кровати и склонила голову на край постели. На ней утепленная рубашка, грязный белый топ и джинсы. Высокие сапожки черного цвета. Так похожие на ее собственные. Спутанные каштановые волосы. Правильные черты лица. И дырка в виске от пули… От страха сразу же подскакивает пульс. И начинает биться где-то в затылке. Она смотрит и смотрит и не может отвести взгляда от своей соседки по домику. - Это всего лишь долбанный трупак. Глупо бояться сейчас трупака с пулей башке, который не хочет тебя сожрать. Давай, не тупи… Не смотри на дыру в башке, Бэт! Смотри вниз! Рюкзак у кровати, видишь? Там, в рюкзаке, может быть жратва. Давай же! Тебе надо сейчас пожрать. Иначе сдохнешь. Ты хочешь сдохнуть? Это просто трупак… Оторви задницу и ползи к рюкзаку. - Это всего лишь трупак, - говорит она себе. – Всего лишь трупак… Но до самого трупа не доползает. Подхватывает от дверей в спальню лямку и тянет на себя, стараясь не обращать внимания на то, как стучит в голове. Потом прячется за стеной от взгляда этого трупа, который, как ей кажется, сейчас смотрит укоризненно на нее. Почему-то именно этот мертвец вдруг заставляет почувствовать неловкость и легкую нервозность. Смена белья. Пара чистых топиков и рубашка. Упаковка Тик-Така. Несколько шоколадок. Три банки консервов - персики и какая-то рыба. И леденцы. Много леденцов. Около двух десятков, не меньше. Леденцы… Горман… Джоан… кто это? Они? Те, другие? Нет, это не они. Потому что при имени Горман начинает стучать в висках, и она снова валится в темноту. Потом несколько дней и ночей таких похожих друг на друга. Медленно перетекающих один в другой. То холод, от которого ее просто колотит. То жар, от которого тяжело дышать, и пот течет градом. Она пьет воду и сосед леденцы. Потому что от шоколадок тошнит. Она с трудом успевает притянуть к себе какую-то коробку, потому что в голове четко возникает его голос. -…сдохнуть на журнале с голыми бабами среди мусора и чьей-то блевотины… И плачет. Безмолвно. Потому что ей страшно. Страшно умирать в этой кабине одной. Как умерла ее соседка. Страшно, что она умрет, обратившись, и тогда будет ходить в одном лифчике, загаженных джинсах и окровавленным колтуном на голове вместо волос. - Кончай разводить долбанную мокроту. И не спи! - Отстань. Тебя нет. Я схожу с ума. Я просто схожу с ума. - Как тебе это? Есть я? Легкий толчок носком ботинка в обнаженный бок. Отчего в голове тут же взрывается боль огненным приступом и растекается по венам лавой, наполняя каждую клеточку тела невыносимой болью. - Я тебя ненавижу…! Тебя нет… - Как… - Нет! Не надо! Я все поняла… только не надо… - Поднимай свою задницу. Надо промыть рану. У тебя рана на башке, не забыла? Надо снять с трупака шмотки. Хотя бы рубашку. Скоро зарядят дожди и холода. И ты здесь точно сдохнешь. А может, ты хочешь и дальше вонять, как… - Иди к черту! К черту! Тебя нет… тебя нет… - Как тебе это? Есть я? Как тебе, Грин? Не спи, Грин! Не засыпай! Поднимай задницу свою костлявую. Делай хоть что-то, твою мать… иначе ты сдохнешь! Ты просто сдохнешь здесь! - К черту! – это были первые слова, которые она смогла произнести. Глухо и хрипло. Как карканье. Но так отчетливо. К ней вернулся голос. Спустя столько дней. Она уже начинала думать, что останется немой навсегда. И никогда больше не будет петь. Я пела? Я Бэт, и я пела. - Охренеть, правда? Как охренительно полезно это сейчас… А потом тот же голос орет уже в ее голове. Снова повторяя в ее голове то, что она когда-то уже слышала. Про ее пение. Про необходимость в защите. Про шрамы. Она поднимает руку и видит шрамы на своей руке между браслетами. Она резала себе вены. Она слабая. И он ненавидел ее…. - Ты сильная. Ты охренительно сильная, Грин, - говорит он со странной интонацией в голосе. Он стоит сейчас у окна к ней спиной. И она видит крылья на спине его жилета. Он кто? Ангел? Ангелы не бывают такими. Грубыми. Резкими. Такими жестокими. - Поднимай свою задницу с пола. Будешь тупо лежать – сдохнешь. Поднимай задницу. Ты орала когда-то, что ты можешь. Докажи это, Грин. Или все это была долбанная болтовня? Или ты все-таки еще одна мертвая девочка? - Иди к черту! Просто иди к черту… За что ты так ненавидишь меня? Почему всегда так ненавидел? Почему? - Ты идиотка, Грин. Ты долбанная идиотка. Я не разговариваю с идиотами. Долбанная трата времени. Скоро трупак в спальне начнет гнить. И ты не сможешь снять с него шмотье. Подумай своим птичьим умом об этом… А пока… я не разговариваю с идиотами! Бэт лежит и слышит шум дождя за окном. В домике действительно очень холодно. Она даже видит в скудном свете луны, что льется через щели между досок на окнах, пар, который образует в этом холоде ее дыхание. Кожа тоже холодная, как лед. Она умирает… Нет, она не умрет! Не так… не здесь и не так! Медленно поднимается на ноги. Те трясутся, потому что мышцы уже заметно ослабели за время ее бесконечного сна. И от болезни, что мучила ее. Цепкие руки которой до сих пор не выпускают из своих объятий. Бэт идет по стене в спальню. Потом опускается на колени и ползет до трупа женщины. - Прости меня, - хрипит ей Бэт, когда начинает стягивать с негнущихся рук утепленную рубашку. То и дело делает перерывы, потому что быстро устает. Пот катится градом, заливает глаза. Но всякий раз, когда она хочет сдаться, слышит его грубый насмешливый голос. Когда переходит к джинсам, поднимает голову и видит взгляд женщины, который проникает ей прямо в душу. И она снова повторяет ей. - Прости меня, - поднимает пальцы и опускает холодные веки. – Тебе все равно уже… Стянуть джинсы – просто нереальная задача в ее состоянии. Особенно с абсолютно закаменевшего тела. Особенно, когда стараешься не касаться по возможности холодной кожи, уже начинающей покрываться пятнами. Когда Бэт стаскивает последнюю штанину, у нее трясутся руки так, словно она чертов алкаш. Чертов алкаш? Мелькает в ее голове удивленно, прежде чем она снова проваливается в черноту, где нет боли. Благословенную для нее сейчас темноту. - Одевайся! - У меня нет сил… нет сил… у меня нет сил, твою мать! - Охренеть, Грин. Сил у нее нет. Потому что не жрешь. Тебе нужно жрать. Тебе нужно двигаться. Будешь лежать… - Сдохну, я поняла уже, чертов идиот! - Тогда поднимай свою задницу! – шипит он прямо ей в лицо. – Шевелись, Грин! Она стягивает с себя грязные джинсы и белье и отправляет их в знакомую коробку. Потом надо будет выкинуть – вонь невыносимая! Потом опускает тряпку в одну из банок и обтирает себя, как может, дрожащими руками. Натягивает белье из рюкзака, стараясь не думать, что его кто-то носил до нее. Главное – чистое! Потом джинсы, чистый топик, тоже одолженный из рюкзака и рубашку. Съедает остаток шоколадок и запивает водой. Снова чувствует тошноту, но борется с ней изо всех сил, чтобы хотя немного задержать пищу в желудке. - Тебе нужно жрать мясо. Будешь жрать мясо – будут силы. Нужно вытащить трупак, пока она не начала гнить. Иначе это будет охренительное соседство…И Бэт… Ты совсем забыла. Проверь магазин… В магазине пистолета, который она вынимает из руки мертвеца, всего три пули. И у нее нет больше никакого оружия. Она обыскивает кухонные ящики, но находит только маленький ножик для фруктов. Смешно… потом лежит на полу, восстанавливая силы. Вот так и проходят дальше ее дни бесконечной чередой. Она обыскивает дом, чтобы найти хоть что-то полезное, а когда устает, ложится на пол и отдыхает. Восстанавливая дыхание. Уходя от слабости и дрожи в постепенно крепнувших мышцах. Стараясь загнать боль куда-нибудь поглубже в голову, чтобы она была менее острой. Когда чувствует себя достаточно окрепшей, впервые отодвигает кресло и выходит. Уже осень. Твою мать… уже осень. Она смотрит на желтое убранство деревьев, на мокрый ковер листвы под ногами. Потом медленно идет подальше от кабины, чтобы расставить силки. - Силки? Это не силки, - напоминает он ей то, что твердил в ухо, пока она крутила проволоку, сидя на полу в кухне. - Похоже зато, - отрезает она. - Если только похоже. И только. Я буду в охренении, если ты что-то поймаешь… - Тогда будешь в охренении… Он действительно будет в охрененении. Потому что трое ее силков порваны, но в четвертом бьется заяц. Заяц! В пушистой серой шкурке. С большими карими глазами, которые сейчас полны испуга. - Ты дожна жрать, - она видит, как он присаживается на корточки рядом с ней.- Не будешь жрать… - … сдохну, - говорит она и роняет беззвучно слезы, доставая ножик для фруктов. На ее ладонь ложится его рука, и она поднимает взгляд. Смотрит в его глаза. Которые полны сейчас чего-то такого до боли знакомого. Словно он обнимает ее одним только взглядом. - Ты сильная. Ты справишься… Ты сильная, - а потом добавляет тихо. – Я не ненавижу тебя, Бэт. - Я знаю… Дэрил. Потом Бэт плетется обратно к дому, стараясь не смотреть на свои руки, перепачканные кровью. Не думать о том, как убила и освежевала зайца. Твою мать, Грин, говорит сама себе. Ходячих раньше убивала. Даже живых убивала. А зайца прирезала с трудом. И так рыдала… Все перекатывает мысленно его имя в своей голове, заглушая боль. Дэрил…Дэрил… Дэрил… У кабины ходит ходячий. И сначала она даже боится его. А потом вдруг смело шагает и всаживает ему свой маленький ножичек прямо в глаз. Ее первый ходячий в новой жизни. Она справилась! Я справилась! Она готова прыгать от радости. И ей очень хочется доказать ему, что она действительно сильная. Но дом отвечает ей только тишиной. Его больше нет. Его нет. Дэрил... Дальше уже руки сами помнят, что делать. Она приносит сухих веток из леса, про себя делая пометку, что надо запастись дровами, иначе в эту дождливую осень находить их очень тяжело. Потом жарит зайца на решетке, которую нашла в кладовой кабины. Он не соленый, мясо в одном месте прожарилось до черноты, но ей нравится. Это первый заяц. Это первый ходячий. Это начало. Теперь она сильная. В бочке, что стоит под трубой слива воды с крыши, моет наконец голову, ежась от того, что вода ледяная и пробирает до самых костей. Аккуратно трогает рану, которая уже начинает затягиваться. Потом смотрит в стекло окна и видит, что у нее еще одна рана. На лбу. Это именно ее нащупали пальцы, когда мылась. Рана от выстрела…. Что случилось со мной? Почему у меня рана на голове? Словно кто-то выстрелил в голову. Боже мой! Боже мой! Вдруг холодеет ночью, когда пытается уйти от этих мыслей и от головной боли и наконец-то заснуть. Мне выстрелили в голову, чтобы я не обратилась! Вот почему меня бросили на дороге! Они думали, что я умерла… и выстрелили мне в голову… Но я выжила. Бэт пытается вспомнить, что с ней произошло, с кем она была до этого проклятого выстрела, и кто для нее Дэрил. Потому что только при упоминании его имени почему-то сжимается сердце сладко, а потом пускается просто вскачь в груди. Свое давнее прошлое она более-менее воскрешает в памяти. Она выросла на ферме в пригороде Атланты. Помнит, как зовут родителей, брата и сестру. Помнит, как ходила в школу. Как каталась верхом по обширным владениям отца. Помнит все ровно до выпускных экзаменов… дальше – чертова темнота. И обрывки необходимых для выживания воспоминаний. Кто такие ходячие. Как их убить. Как поставить силок. Как выжить в пустом доме одной. Как проверять магазин и как вообще обращаться с оружием. Как идти по следам, читая их в мокрой листве или на грязной жиже, в которую превратилась земля от дождей. Как стрелять из арбалета… Арбалет, рюкзак с небольшими припасами и теплую парку Бэт снимает с мальчика-подростка, которого находит в лесу, расставляя силки. Он сидит, прислонившись к дереву. В его лбу торчит стрела с синим опереньем. Вид этой стрелы почему-то ввергает ее в легкую дрожь, словно она уже видела ее прежде. У подростка вырван кусок плоти из бедра, как видит Бэт, и стрела в лоб тут как знак милосердия. Кто-то не дал ему обратиться. Этого «кто-то» она находит дальше. Это некогда широкоплечий бородатый мужчина в футболке, на которой написано «Охота – признак Мужика». За его плечами болтается спортивный лук со стрелами с синим опереньем. Он видит Бэт и буквально рвется к ней через кусты, в которых до этого стоял, чуть склонив голову набок, словно прислушиваясь. Бэт вскидывает пистолет, нажимает на курок, но тот вдруг дает осечку. И она тогда бежит обратно к трупу подростка, хватает арбалет, совершенно механически натягивает тетиву, напрягая руки, и посылает стрелу прямо в лоб ходячему. Твою мать, я умею стрелять из арбалета, думает она прежде, чем падает в обморок. Ее первый обморок в новой жизни. После которого приходят приступы боли, которая уже успела позабыться. Невыносимой боли. Это как боли при мигрени, только в сто раз хуже. Когда не повернуть головы. Не открыть глаз, потому что свет причиняет боль. И молиться, чтобы не было звуков, потому что даже легкий писк отдается взрывом в голове. У нее есть оружие. У нее есть рюкзак, в который можно сложить припасы. У нее есть теплая одежда. Она может теперь идти. Бэт уходит из охотничьей кабины в начале зимы. С сожалением закрывает дверь дома, который за эти месяцы стал таким родным. Но она должна их найти. Она должна найти Дэрила… В дороге она устает гораздо больше, чем раньше. А усталость только множит боль. Боль, раздирающую ее на части. Боль, которая вызывает единственное желание поднять пистолет и выстрелить себе в лоб. Потому что терпеть ее, нет сил. Все-таки она недостаточно сильная, наверное, чтобы терпеть… Но терпит пока. Первые таблетки Бэт находит в аптечке, которая валяется возле машин на дороге. Они становятся ее спасением. Теперь она понимает новую истину. Ее жизнь сейчас заключается в этих небольших таблетках обезболивающего. Это вся ее жизнь сейчас… Таблетки… Ее первый живой в новой жизни. Убитый в темноте… Ей очень хочется вычеркнуть этот момент из своей жизни. Словно его и не было. Никогда… Никогда… А потом, спустя несколько дней после того случая она встретила Джеральда. Сначала она слышит выстрелы. Громыхает где-то за поворотом дороги. И она бежит, чтобы посмотреть, что там происходит. Сначала издали, а потом уже смело выходит из своего укрытия, когда понимает, что перед ней. Он стоит на крыше минивэна и отстреливается от ходячих. За спиной болтается красный рюкзак. Светлые волосы взъерошены. И он паникует, как она видит, снимая с плеча арбалет, висящий за спиной. Потому что у него заканчиваются патроны. Потому что его обступили со всех сторон ходячие, тянущие к нему руки. Вот-вот схватят за штанину джинсов, стащат с крыши и тогда – конец… чертов конец… Когда у него остается всего два патрона, Бэт убирает стрелами троих ходячих. Правда, стрелять она еще толком не научилась – последних двух убивает не первой стрелой. Еще двоих убивает ножом, смело подходя со спины и всаживая лезвие в мозг через местечко, где шея переходит в голову. И валится на асфальт обессилено, потому что чувствует, как чертовски устала от этой схватки. И как чертовски болит голова. - Эй… эй, - трогает кто-то кончиками пальцев прядь волос, отводя со лба. Она открывает глаза и видит над собой склонившегося молодого человека. Он смотрит на нее обеспокоенно. - Привет, незнакомка. Ты как? Ничего? Тебя не укусили? - Нет, - хрипит она. Голос еще толком так и не восстановился почему-то, и чтобы произнести каждое слово, приходится заранее напрягать голосовые связки. - Ты спасла меня, - улыбается он широко. Протягивает ей ладонь. – Отныне я твой вечный должник. Меня зовут Джеральд О’Донелл. Или просто Джерри. Джерри… Джерри… Дэрил, почему-то возникает в ее голове. А потом она проваливается в темноту…