Не твоя игрушка

Золотыми рыбками быть непросто, Залатать бы нитками все вопросы. Снова в ту же реку — терять дар речи, Золотыми слитками не залечишь. Ныряя поглубже, в моря, будто в лужи — Как многим ты неужто сказал: «Я люблю» уже? Найти себя пора уже, но что, если Не выведет наружу ни одна из этих лестниц? Водоворот её затянет слепо, Её мечты и её страхи света. Какая разница, как солнце светит там, Когда плывешь по своей воле в сети ты? МакSим — Золотыми рыбками

      Филипп — очень высокий мужчина с большими и крепкими руками, волосы цвета льна строго подстрижены, а на его лице и вовсе нет, так модного сейчас, мужского макияжа. Он доводит меня до машины, открывает её и сажает на заднее сидение, сам же усаживается с другой стороны, рядом со мной, и достаёт аптечку.       — Позвольте, мадемуазель, — замираю на несколько мгновений, так и сжимая кровоточащую рану рукой. — У вас кровь, нужно обработать. Боитесь меня?       — Нет, что вы, мистер?.. — вопросительно смотрю на него, не имея понятия, как к нему обращаться. Мы же не знакомы.       — …Мелларк. Филипп Мелларк, старший брат Пита, вашего жениха, — он обращается к водителю, чтобы тот отвёз нас в президентский дворец, а потом накрывает мою ладонь своей и настойчиво, но мягко отнимает её от моей шеи. — Я могу обращаться к вам по имени?       — Да, конечно.       — Хорошо, Китнисс, — он улыбается мне, нанося заживляющую мазь на шею. — Не бойтесь нас. Мы вам вреда не причиним. Если хотите, могу вам рассказать о нашей семье, чтобы вы не мучились догадками. Если мне не изменяет память, вы долгое время не жили в Капитолии, поэтому, вероятно, знаете о нас только слухи и сплетни.       — Признаюсь, я о вашей семье ничего не знаю.       — Даже так? — он берёт мою испачканную в крови руку и стирает с неё кровь влажной салфеткой. — Моя мать, Эмма, победительница Голодных Игр, а отец, Джеймс Мелларк, владеет заводами в Третьем дистрикте и недвижимостью по всему Панему. Он глава большой и влиятельной семьи. Президент Сноу приходится мне и моим братьям двоюродным дядей. И еще есть родной дядя по материнской линии, Хеймитч Эбернети, победитель из Двенадцатого. Но не думаю, что вы их не знаете. Детей в семье четверо — трое братьев и сестра. Я — самый старший — сейчас стажируюсь на заводе робототехники в Третьем, завершая своё инженерное образование; средний брат, Никлаус, учится в капитолийском военном университете, и это весьма странно, учитывая, что из нас троих он самый неорганизованный; затем Пит, выбравший политическое ремесло, он проходит практику в компании двоюродного дяди, президента Сноу; и, наконец, Примроуз — наша единственная сестра, самая младшая в семье. Она учится в гимназии и готовится к поступлению в университет.       Слушаю размеренный рассказ Филиппа и наблюдаю за ним. Во время этого успокаиваюсь, переставая ощущать дрожь в теле.       — Ещё у нас очень много кузенов и кузин, тётушек и дядюшек, сестрёнок и братьев. Вы скоро с ними познакомитесь, если Пит не решит вас ото всех скрывать, — он прикрыл губы ладонью, явно скрывая от меня улыбку. — Пит хороший парень, попавший в не очень приятную ситуацию, и я сейчас не о тех сплетнях, связанных с мисс Адамант. Эти сплетни — сплошное недоразумение. Но будьте осторожны, находясь рядом с моим проблемным братом. Пули, адресованные ему, могут срикошетить и достаться вам. Вы же сильная, смелая и умная девушка? Вас же этим не сломить, правда?       Киваю, глядя ему в глаза, но не произношу ничего. Странный разговор, слишком явное предупреждение и эта непонятно откуда взявшаяся ко мне забота с его стороны. Казалось бы, я — чужой человек. К чему такая ласка?       — «И в горе, и в радости…», да, Китнисс?       Слова из клятвы? Если я — трофей, разве я могу давать клятву? Почему он так странно смотрит на меня, от чего его руки опускаются на мои плечи и притягивают меня к себе? Почему он гладит меня по волосам, успокаивая, совсем по-братски, по-родственному? Откуда это сочувствие, так явно сквозящее в его движениях?       Так делал Финник совсем недавно.       — Всё вернётся на круги своя, сестрёнка. Ты даже будешь рада тому, что это всё-таки произошло с тобой.

***

      Президентский дворец — уникальное здание в Капитолии. Красивое, величественное, внушающее подобострастие одним своим видом. Несколько раз в год здесь проводятся экскурсии, когда президент и его семья на время покидают Капитолий для поездок по дистриктам. Ещё когда я была ребёнком, меня в первый раз привели сюда. Помню, что мне нравились эти экскурсии. Но ещё помню, хоть и с трудом, как была здесь несколько раз по иным причинам: на баллах после своего четырнадцатилетния или в редкие моменты, когда отец брал меня с собой.       Мой отец был хорошо знаком с президентом, они учились вместе в одном университете и до сих пор временами встречались по неофициальным вопросам, если можно так выразиться. Я часто слышала от него рассказы о том, каким Кориолан был когда-то, будто сейчас он не тот же самый человек. Это звучало грустно.       Я не испытывала предвзятого отношения к Кориолану Сноу. Он мне всегда казался хорошим человеком, который по воле судьбы стал ответственным за Панем. Иногда, редко, я встречалась с ним взглядом, уже и не помню при каких обстоятельствах, но взгляд его запомнила: серо-голубые глаза, смотрящие прямо и открыто. Изучающе.        Машины, которые не принадлежали министрам или президентской семье, не могли подъезжать к дворцу, поэтому водители всегда останавливались возле высокой мраморной лестницы, ведущей к тяжёлым кованным парадным воротам. Круглая площадь перед ней была вымощена белым мрамором, разбитым на прямоугольные кирпичики, уложенные спиралью, в точности повторяющей изгибы шоссе, ведущего к президентскому дворцу. Из-за этой особенности дороги мне показалось, что водитель специально наворачивал круги по Капитолию, чтобы как можно позже привезти нас во дворец, и, когда мы наконец вышли из машины, небо уже окрасилось золотым солнечным светом.       Такая высота, на которой находился президентский дворец, означала не только статус президента, но и всю иерархическую систему Панема: самые низшие из народа находились внизу, самые высокие были недосягаемы. Даже капитолийцы, при всём богатстве столицы и своём привилегированном положении, по сравнению с жителями дистриктов, далеко не все были одинаковыми. Здесь тоже существовала своя система, где были самые высшие — капитолийцы по происхождению, семьи которых владеют заводами, землёй в пределах столицы, чьи предки были известны ещё до Тёмных времён своим положением, достижениями и благосостоянием, как, например, Сноу, Мелларки, Баффеты, Эллисоны, и самые низшие — безгласые* каптиолийцы, лишённые возможности говорить за преступления своей семьи, рабы для высших капитолийцев. Но если безгласый капитолиец оказывался, например, в Восьмом дистрикте со своим хозяином, к нему было такое же уважительное отношение, как и к любому капитолийцу.       Капитолийское происхождение спасает от многого, но также очень сильно ограничивает.       Поэтому, оказавшись перед ступенями, ведущими к президентскому дворцу, оборачиваюсь назад, понимая, что в эту минуту теряю свободу и опускаюсь на несколько ступеней вниз по социальной лестнице.       Филипп берёт меня за руку. Его взгляд понимающий, хотя, трудно объяснить почему, но не могу принять его немые извинения. Мы поднимаемся наверх, каждая ступенька оказывается скользкой, настолько хорошо начищен мрамор, поэтому я с силой хватаюсь за Филиппа. Он мне кажется крепче и устойчивее, несмотря на то, что рядом с моей левой рукой есть тоненькие перила.       Как только мы оказываемся перед воротами, они медленно распахиваются, пропуская нас внутрь. Рядом с воротами стоят офицеры в белых мундирах. Они тихо обсуждают последние события, недавно произошедшие в Седьмом дистрикте, а на нас с Филиппом не обращают внимания.       Президентский дворец — это не только место, где живёт семья президента, но ещё и штаб, в который входят аналитические группы. Место, в котором хранятся многие разработки. Внешне президентский дворец похож на огромный особняк, наполненный роскошью до краёв, благодаря его высокому ажурно-кованному забору, через который прекрасно виден сад и первые фонтаны, а также часть фасада, но на деле эту ограду пересечь невозможно из-за постоянного силового поля*.       По дороге мы идём молча. Замечаю, что в некоторых окнах дворца уже горит свет. Сад освящён маленькими золотистыми фонариками, вода в фонтанах тоже подсвечена и по всему саду разносится тихое пение птиц. Пусть сейчас только начало весны, в Капитолии уже довольно тепло, а здесь, кажется, ещё теплее — всё потому, что силовое поле купольное и можно контролировать температуру внутри купола, хоть и на десять градусов. Из-за этого здесь уже цветут деревья и цветы, хотя во всём городе только начинают распускаться почки.       Это ещё раз напоминает мне, что к президентской семье относятся, как к идолам.       — Давно я здесь не была, — тихо говорю, проходя мимо уже почти распустившегося розового куста, — даже забыла, как здесь завораживающе красиво.       — Здесь, правда, красиво, — Филипп искренне улыбается. — Благодаря нашим семьям, конечно же, — добавляет он, оглядываясь вокруг. — Например, вы знаете, что мой отец придумал это силовое поле? А завод вашего отца участвовал в разработке системы искусственного контроля климата такого типа? Правда, это было ещё до вашего рождения, Китнисс.       — Насчёт разработки папы я знала, а вот то, что господин Мелларк был создателем силового поля, слышу впервые.       — Не только он его создал, — Филипп снова подаёт мне руку, когда мы подходим к порогу, — но и один победитель из Третьего — Бити Литье. Отец, скорее, пришёл к нему с идеей, которую тот довёл до ума.       — В Третьем дистрикте живут по-настоящему гениальные люди, — говорю я, подходя к парадной двери. — Мне кажется, если бы наша система образования была более… — замолкаю, потому что Филипп предостерегающе касается моих губ пальцами.       — Пожалуйста, — он тоном выделяет это слово, когда отнимает пальцы от моих губ и открывает дверь, — входите.       Нас встречает молодой мужчина в чёрном костюме, который кланяется нам обоим, но обращается только ко мне:       — Мадемуазель Эвердин, вас ждёт в своём кабинете господин Сноу. Извините, не могли бы вы пройти со мной?       — Конечно.       Этот мужчина немного ниже, чем Филипп. Он темноволос, с острыми скулами и карими глазами. Его гармоничное лицо рассекает тонкий шрам, который при этом не делает его безобразным.       Мы идём по длинному коридору, несколько раз поворачиваем, оказываясь с тыльной стороны дворца. Этот домашний кабинет, а не официальный, из которого часто ведутся прямые трансляции и видеообращения. Вся тыльная сторона дворца в личном распоряжении семьи Сноу, поэтому даже не удивляюсь, что оказываюсь здесь.       Возле створчатых дверей стоят двое лакеев-безгласых. Понимаю это, так как они не приветствуют нас, только кивают и открывают двери, пропуская нас внутрь.       — Мадемуазель Эвердин, — говорит провожатый, стоя на шаг ближе к президентскому столу, чем я.       — Хорошо, Константин, — холодно отвечает президент, — можешь идти.       Он уходит, а я остаюсь одна наедине с господином Сноу.       Раннее утро, но Кориолан Сноу пьёт чай, держа в руках блюдце и чашку. В чашке замечаю одинокую хризантему, плавающую в почти прозрачной жидкости. Он кивает мне, опускает чашку на блюдце и ставит их на стол с лёгким звоном.       Опускаю взгляд и смотрю в пол, как и положено в моём положении.       — Мисс Эвердин, рад приветствовать вас, — слышу скрип кресла и несколько тихих шагов, но не смею поднять на него взгляд. Быть покорной, Китнисс. Нужно быть покорной. — Как поживает ваш отец, милая?       — Прекрасно, — отвечаю, легко улыбаясь, и тихо добавляю: — Празднует свой проигрыш, — еле сдерживаю желание поднять взгляд.       Проходит несколько немых неловких мгновений, во время которых слышу удары собственного сердца и ровное дыхание президента. Рассматриваю носки его туфель, которые находятся очень близко к моим. Вздрагиваю от того, что он прикасается к моему подбородку пальцем, обернутым в белый носовой платок, и против воли смотрю в его блеклые серо-голубые глаза.       Они ледяные и незнакомые, так резко отличающиеся от тех, которые помню.       — На мой вкус вам бы стоило набрать несколько килограммов. Особенно в бёдрах, — говорит Кориолан и подводит меня к зеркалу, опуская на мои плечи свои ладони, легко сжимая их. — А ещё я бы хотел видеть не это выражение вселенской скорби на лице, а счастливую или радостную улыбку.       — Тогда, — начинаю я, набрав в лёгкие побольше воздуха, — почему бы вам не найти для вашего племянника ту, которая добровольно согласиться стать его игрушкой? Уверена, таких очень много.       — Пит, — мужчина улыбается, произнося это имя, — не будет удовлетворён ни кем, кроме тебя.       — Вы говорите так, будто бы знаете, чего он хочет.       Кориолан кивает.       — Знаю, потому что ты его заветное желание. Хотя я всегда был против подобного вашему союза, но у меня не осталось выбора, — он наклоняется к моему уху и шепчет: — Пит мой сын, — а потом отпускает меня, отходя в сторону. — Знаешь ли ты, Китнисс, как умерла твоя мама?       — Она болела, — отвечаю я, поворачиваясь к нему лицом, — но никто об этом не знал, пока мама не потеряла сознание на работе во время эксперимента. Она задохнулась газом, а когда пришло время другого эксперимента, мама не пришла, поэтому все забеспокоились и начали её искать. Через несколько минут в лаборатории началось возгорание, и один из сотрудников увидел, как мама лежала… на полу, не двигаясь, а её тело было объято пламенем. Пожар потушили, но мама… погибла, поэтому её тело захоронили в закрытом гробу.       — Какая грустная история, — он сел в своё кресло и предложил мне кивком головы присесть на стул, — но какая же она… искусственная, полная лжи и противоречий. Как, скажи мне, врач не мог знать о собственной болезни? Как он мог её не лечить? И, кстати, что это было за заболевание?       Он подаётся вперёд, его голос раздражён, наполнен плохо замаскированной враждебностью, поэтому дрожу, обнимая себя руками.       — Н-не знаю, — отвожу взгляд в сторону. — Не помню.       — А хочешь узнать правду? — он удовлетворённо улыбается, когда смотрю на него. — Твой отец говорил, что у тебя начались проблемы с памятью, — Кориолан берёт тонкими пальцами ручку и пишет что-то на листе бумаги, — после смерти Элизабет Эвердин, а потом твоё психологическое состояние оставляло желать лучшего почти три года, поэтому ты жила в Четвёртом. Знаешь, почему это случилось с тобой? — он поднимает взгляд. — А я знаю, поэтому могу тебе помочь, если ты поможешь Питу.       Президент протягивает мне листок, на котором написан номер телефона и адрес.       — Я не уверена, что хочу об этом знать. Не думаю, что ваши слова правда. Моя мама болела, я это точно знаю, — возражаю, подаваясь вперёд.       — Но чем, Китнисс? Ты знаешь, что твоя мать была создателем веществ, которые влияли на когнитивные функции человека, изменяя его сознание?       — Нет, моя мама была врачом, — качаю головой, поднимаясь со стула.       — Тогда какие эксперименты она ставила в лаборатории? — не унимается президент Сноу.       Этот разговор кажется мне пыткой. Не знаю, что именно хочет от меня Кориолан Сноу, но я не горю желанием ему это отдавать. Его слова о моей маме, намёки и манипулирование, постоянное давление. Моё самообладание трещит по швам, и если он сейчас продолжит выпытывать у меня ответы, просто вернусь к тому, от чего пыталась отойти несколько лет.       — Не знаю, тогда я была подростком и меня это не интересовало.       — Действительно? — Кориолан изгибает бровь, наблюдая за моей реакцией.       Дрожу, резко хватая воздух, пытаясь успокоиться, но мои слова кажутся лишь слабой просьбой:       — Пожалуйста, перестаньте. Не лгите мне.       — Зачем мне лгать, ты и так принадлежишь мне. Подумай, Китнисс, зачем мне тормошить твоё прошлое, если бы я не был уверен в своей правоте? Но вспомни, как тебя каждый раз посещают мысли о твоей неполноценности, о том, что у тебя что-то отняли. Ты не можешь вспомнить моменты из своего детства, путаешься в деталях или наоборот очень ярко видишь воспоминания? — нерешительно киваю, но не понимаю, к чему он клонит. — Китнисс, — Кориолан произносит моё имя так, будто бы я ему близка, — я не настаиваю, даю тебе время подумать об этом и дать мне ответ, — он замолкает, достаёт из кармана платок и отдаёт его мне. — Пока что ты будешь с Питом. Он хороший мальчик и ничего плохого тебе не сделает, по крайней мере, по собственной воле, но так будет не всегда. Ему очень тяжело, и ты — единственное, что может удержать его от падения.       Утираю слёзы его платком и поднимаю на Кориолана взгляд:       — Вы говорите так, будто мы с Питом хорошо знаем друг друга, но я его ни разу не видела, — тихо произношу я, ощущая тяжесть в груди. — Только в ваших словах есть недомолвки и… — осекаюсь, понимая, что второго обвинения во лжи мне могут не простить.       — Со временем ты всё поймёшь, — он вздыхает и начинает перебирать документы у себя на столе, ставя подписи на некоторых. — Сегодня у него день рождения. Скоро Пит станет наследником, и я надеюсь, что ты сделаешь всё, чтобы не оттолкнуть его от себя.       — А я могу?       Кориолан смеётся, откидываясь на спинку кресла.       — Конечно, можешь. Особенно с таким видом запуганного зверька, которого хотят поймать, убить и приготовить, — он тепло улыбается мне, но не думаю, что это искренняя улыбка. — Всё будет хорошо: тебя не убьют и твоя репутация не пострадает, станешь его женой, а у меня появятся внуки.       — Вы всё решаете за других.       Он качает головой:       — Это Пит решил всё за нас с тобой гораздо раньше.       Сглатываю вдруг появившийся ком в горле, опускаю взгляд на свои руки, лежащие на коленях. Комкаю в ладонях платок. Это какой-то дурдом. Пугающий дурдом.       — Ты можешь идти. Выбери себе платье, приведи себя в порядок, отдохни. Приготовься, чтобы к вечеру ты уже была собрана. И поешь, потому что я не знаю, когда ты сможешь в следующий раз это сделать, — он нажимает на кнопку на телефоне и в кабинет входит Константин. — Отведи мисс Эвердин в её комнату.       Смотрю на бумагу, на которой написан адрес и номер телефона. Сомневаюсь, стоит ли брать этот листок. Мы встречаемся взглядами с Кориоланом, когда протягиваю руку к листку, но безвольно её опускаю, кивая ему, разворачиваюсь и ухожу.

***

      Если бы мне сказали раньше, что я буду в президентском дворце в качестве трофея, я бы рассмеялась, посчитав это очень колкой шуткой. Но сейчас мне совсем не смешно. После того, как меня привели в апартаменты, которые Кориолан скромно назвал комнатой, я осталась сразу же одна. Филиппа я не видела и, поняв, что делать мне в эти почти шесть утра нечего, легла на постель, уткнувшись лицом в подушку.       Не знаю, как заснула, но сейчас, проснувшись от тяжёлого сна, вижу перед собой два обеспокоенных, но очень любопытных девичьих лица.       — Мисс… — пищит одна из девушек, отпрыгивая от меня на расстояние вытянутой руки.       — Кэт, дурочка, — шикает на неё вторая, — она же мадемуазель Эвердин.       — П-почему?       — Бестолковая, она же капитолийка высокого происхождения.       Смотрю на то, как одна молоденькая горничная отчитывает другую, которая ещё младше, чем она.       — Извините, но не могли бы не говорить об этом в моём присутствии? — скрываю улыбку, наблюдая за тем, как горничные кланяются и подавленно извиняются. — Я хочу есть, — оглядываю комнату, вспоминая, что ещё мне нужно сделать, — принять ванну, подобрать одежду и…       Окончательно теряюсь, забыв, что ещё говорил Кориолан недавно или, может быть, я не так женственна, чтобы до конца разбираться в том, что мне ещё нужно сделать.       — Да, госпожа. Вам передали эти каталоги, — одна из горничных отдаёт мне стопку, — и сказали, что вы можете выбрать всё, что захотите. Это сразу же привезут.       — Спасибо.       — Кэт приготовит вам ванную, а я схожу на кухню за вашим завтраком, — горничная поправляет свой белый фартук, легко мне улыбается и кланяется.       — Хорошо.       Листаю один каталог за другим, наблюдая большое количество платьев модных фасонов и кроя, но мне они не нравятся: либо слишком вычурные, либо чересчур аляпистые, либо… Останавливаюсь на одном из подобных платьев, если такое вообще можно назвать платьем. Это же полоски, прикрывающие интимные места и кружочки, закрывающие соски!       — Какая-то обнажёнка! — вскрикиваю, бросая каталог от злости в сторону. Он приземляется на мягкий ковёр почти бесшумно. — Он же не думает, что я надену подобное?       Принимаюсь листать другой каталог и нахожу на предпоследней странице простое шифоновое платье, которое прикрывает колени, с небольшим круглым вырезом и длинными шифоновыми рукавами-фонариками. Наверное, меня высмеют и подумают, что я кто-то из обслуги. Ну и пусть, лучше быть собой, чем тем, кем хотят тебя видеть другие.       Разобравшись с платьем, выбираю туфли на небольшом каблуке, чтобы было удобнее… ходить или обороняться, потому что слова президента о том, какой его сын «хороший мальчик», совсем меня не успокоили.       — Да, для побега от него мне подошли бы больше кроссовки, — вздыхаю, понимая, что побег для меня недоступен, но хотя бы на какое-то время смогу держаться от него на расстоянии.       Судя по противоречивым отзывам о Мелларке, моё знакомство с ним будет не радужным, а сулить оно мне ничего не будет, кроме проблем. Если исходить из слов Кориолана, мне становится понятно, что он хотел, чтобы я начала сомневаться в своём прошлом, но и то, что он рассказал о Пите… Усмехаюсь: да-да, конечно же, он его родной сын от победительницы из Двенадцатого. Я живу в этой системе Панема и мне предельно ясно, что такое случиться не могло. Но Сноу сказал, что Пит в скором времени станет наследником, да и Филипп говорил, что его младший брат проходит обучение в корпорации дяди…       Нет, конечно, всё это выглядит странно, но убедительно, и фишки пазла одна за другой складываются в единую картинку. Но всё-таки… родной сын от победительницы, которая была в браке с его двоюродным братом?       Бред.       Помню, что у Кориолана был сын от покойной жены, но он погиб три года назад. Что, если Кориолан сошёл с ума от горя, а Мелларки этим пользуются, чтобы сделать из этого Пита следующего президента? А что, если они планируют революцию?       Вскакиваю с кровати. Такой поворот событий мне совсем не нравится. Я была бы очень рада, если бы находилась сейчас в Четвёртом вдали от этого. К сожалению, я вляпалась во что-то, в чём не желаю участвовать. Да и любой нормальный человек, которого заботит собственная жизнь, был бы такого же мнения.       Прищуриваюсь, медленно вышагивая от одной стены к другой.       — То есть этот Мелларк — манипулятор, подонок и негодяй, который, воспользовавшись положением своей семьи и состоянием президента, втёрся к нему в доверие и решил, что ему нужна жена, то есть я, чтобы стать следующим президентом, после смерти Кориолана? — тихо бормочу себе под нос и хватаюсь за лицо руками. — Чёрт бы побрал отца с его азартом! — кричу, пиная журнал, валяющийся на ковре. — Что же делать?       Сбежать? Не получится. Подыграть Мелларку, а потом сдать его миротворцам*, собрав доказательства? Вряд ли, смогу такое провернуть в одиночку. Надо найти союзников. А если рассказать всё отцу? Нет, плохая идея. А Финнику? Ещё хуже.       Может просто подыграть Мелларку, претворившись чокнутой?       Нет-нет, он узнает, что я лгу.       — Мадемуазель Эвердин, — горничная, появившаяся за моей спиной, пугает меня так, что я резко разворачиваюсь, поскальзываюсь и падаю на пол. — Вы в порядке? — она подскакивает ко мне, опускается передо мной на колени, расправив своё платье. — Я вас испугала? Простите меня.       — Нет-нет, всё хорошо, — слабо улыбаюсь и поднимаюсь на ноги. — Не стоит так волноваться, — тяжело вздыхаю и подаю горничной руку. Она смотрит на неё так, будто видит впервые, но сжимает мою ладонь. — Ванная готова, Кэт?       — Да, мисс. Ой, мадемуазель Эвердин.

***

      Я искупалась, надела бельё и сверху накинула халат, поела. Уже несколько часов занимаюсь бездельем, которое меня раздражает: листаю журналы, читаю статьи, восполняя пробелы в знаниях о светской жизни. Горничные мне не рассказали ничего о Мелларке, да я их и спрашивать не стала. Отпустила, чтобы они занимались своими делами, когда поела. Сейчас же мне кажется, что стены этой комнаты давят на меня.       Стук в дверь отрывает меня от «увлекательного» занятия — прохождения теста «Кто твоя идеальная половина?».       — Входите, — поднимаюсь с кровати, идя к двери.       — Мадемуазель, ваша одежда, — Константин вносит несколько бумажных пакетов и две коробки, которые ставит посреди комнаты.       — Извините, — останавливаю его, задерживая в комнате, закрывая за собой дверь.       На его лице не появляется ни одной эмоции. Он кланяется, убирая руки за спину. Отвожу от него взгляд, сглатываю ком в горле, подхожу к журналу и открываю его на странице с фото семьи Мелларк.       — Вы видели Пита Мелларка, — протягиваю к нему журнал, показывая пальцем на фото. — Это он, не так ли?       — Да, мадемуазель.       — Вы знаете его? — настойчиво спрашиваю.       — Не имел счастья общаться с ним лично.       — Тогда что вы знаете о нём?       — Мадемуазель Эвердин, — с нажимом говорит он, — я знаю ровно столько, сколько мне позволено знать. Простите меня, — Константин снова наклоняет голову, — у меня срочные дела.       — Конечно.       Заголовок той статьи гласил: «Младший сын Джеймса Мелларка празднует своё совершеннолетие. Кто же станет невестой жениха года?».       Отбрасываю журнал — он абсолютно бесполезен. Смотрю на часы — три часа дня. Скоро вечер. Так как точного времени мне не сообщили, усаживаюсь за туалетный столик, беру щётку и расчёсываю волосы, глядя на себя. Потом достаю платье, туфли, в одних коробках нахожу бельё, в других — драгоценности, которые, видимо, предоставлены мне на выбор. В коробочке с колье нахожу ту самую записку с номером телефона и адресом. Видимо, мне не оставляют выбора.       — Уговорили, — вздыхаю, откладываю её на туалетный столик.       Укладываю волосы, чтобы они не лезли в лицо, зачесав их наверх и закрепив несколько прядей пепельно-розовой лентой в цвет платья. Переодеваю бельё, вкладываю записку в чулок, надеваю платье, застёгиваю сзади жемчужную пуговицу.       В одной из коробок лежит косметика, к которой отношусь равнодушно, поэтому покрываю только искусанные губы нежно-розовой помадой. Снова принимаюсь за чтение, ожидая, когда же мне разрешат выйти из комнаты и морально готовясь к встрече с Мелларком.       Через час, когда уже прочитано от корки до корки ещё два журнала, в мою комнату вновь стучат.       — Пожалуйста, входите.       Но дверь не открывается, а стук повторяется снова, поэтому встаю с места и открываю дверь сама.       Наверное, нужно было быть к подобному готовой, но нет, я была той, кто увидела впервые за долгое время того, кто был моим женихом.       — Гейл? — шепчу, а потом, неожиданно для себя, захлопываю дверь и прислоняюсь к ней лбом.       Это что, особая пытка специально для меня?       Гейл Хоторн был моим женихом с моего рождения. Наши семьи подписали контракт и объявили о помолвке. Так положено, ведь мы оба капитолийцы из богатых семей. Он был старшим сыном министра вооружённых сил, который три года назад предал действующее правительство и президента, за это всех детей, кроме Гейла и Рори, старших сыновей, убили, как и его с женой.       Опускаюсь на пол, обнимаю колени руками. Не знаю, что случилось с Рори, но Гейл стал безгласым. Именно поэтому наша помолвка…       Задыхаюсь, уже не сдерживаю слёзы.       — Именно поэтому… — пытаюсь произнести, но у меня будто бы не хватает сил озвучить эти слова. — …наша…       Ощущаю, как сердце выпрыгивает из груди, на лбу появляется испарина, меня бросает в жар, а руки леденеют. Голова кружится.       Тихо шепчу: «Наша помолвка была разорвана, а отец быстро нашёл ему замену в лице Марка». И теряю сознание, падая на пол.

***

      — Мисс Эвердин? — слышу голос Кориолана. — Китнисс, ты слышишь меня?       Открываю глаза и касаюсь головы рукой, хмурясь от боли в затылке.       — Да, господин Сноу, — пытаюсь сфокусировать взгляд на нём. — Мы… где?       — В моём лимузине.       И, впрямь, это машина. Лежу на кожаном сидении, и кто-то укрыл меня пледом. На полу стоят туфли. Перевожу с них на Кориолана вопросительный взгляд.       — Мы куда-то едем?       Он кивает:       — На день рождения моего сына.       Сажусь и обуваю туфли, а потом серьёзно спрашиваю его:       — Вы уверены, что Пит Мелларк — ваш родной сын?       Он хмыкает, но не отводит взгляд и также серьёзно мне отвечает:       — Более чем. Я даже помню, когда его мать им забеременела, но, кроме того, у меня есть анализ ДНК, — он усмехается. — Если не верите мне, поверьте генетикам.       — Анализы можно подделать, результаты подтасовать, — возражаю, а Кориолан заливисто смеётся.       — Китнисс, ты такая фантазёрка. В любом случае, тебя это сейчас не касается, но запомни одно: ни слова о том, что Пит мой сын, — он становится пугающим. — Поняла?       — Более чем.       Отвожу взгляд от него, замечая, что на сидении рядом с водителем сидит Гейл, который только что обернулся и посмотрел на меня через плечо.       — Вы так любите использовать безгласых? — не стесняюсь в вопросах и, вероятно, Сноу это ещё больше забавляет. Правильно, меня он всерьёз не воспринимает.       — Ты о Хоторне? — киваю, и Кориолан продолжает: — Видишь ли, Гейл не мой, он принадлежит Питу, прямо как ты. Я только посредник. Кстати, будь осторожнее и не упади ещё раз, встретив Пита.       Наш разговор на этом завершается, и через несколько минут мы подъезжаем к закрытому ночному клубу для элиты. Кориолан выходит возле парадного входа, напоследок кивая мне, а меня провозят дальше к черному входу.       Гейл выходит из лимузина, открывает дверь и подаёт мне руку. Замираю, тяжело дыша, боясь поднять взгляд. Кажется, будто судьба отплатила мне той же монетой за то, что моя семья отвернулась от Хоторнов.       — Пожалуйста, — поднимаю на него взгляд, понижая голос, — прости меня.       Он никак не реагирует на мои слова.       — Понимаю, что одной просьбы о прощении недостаточно, — Гейл отрицательно качает головой и тянет меня за руку в клуб. — Но это не от меня зависело, Гейл.       Он непонимающе смотрит на меня. Ведёт меня по узкому коридору, защищая собой от внезапно выскакивающих к нам на встречу людей. Когда мы останавливаемся возле кулис, Гейл отпускает мою руку, достаёт из кармана брюк блокнот и маркер, пишет что-то, а потом отдаёт его мне.       «Ты ни в чём не виновата, поэтому не проси прощения. Это смущает. Думал, что ты меня не помнишь. Значит ли это, что слухи о твоей потери памяти — ложь?»       — О какой потери памяти ты пишешь?       Он отнимает у меня блокнот и пишет ответ, а потом отдаёт его мне.       «Ты не помнишь Пита?»       — И ты туда же? — охаю, отдавая ему блокнот. — Ни разу его не видела и не знала о его существовании.       Он мне кивает и сжимает моё плечо, приобнимая меня.       «Всё будет хорошо.»       Потом он отправляет блокнот в карман.       Слышу, как зал заполняется людьми. Тяжелый занавес не спасает от гула, обрывков поздравлений, хлопков. А потом начинается представление для гостей и, конечно же, звезды сегодняшнего вечера — Пита Мелларка.       У меня вызывает отвращение то, как на сцене танцуют стриптизёрши. Музыка бьёт по перепонкам, её включили на максимум. Мой взгляд цепляется за деньги, которые сыпятся на землю. В узком коридоре стоят полуголые женщины, курящие через мундштук тонкие сигареты, в маленьких гримёрках сидят и взрослые коренастые мужчины, и молоденькие мальчики, и девушки-близнецы, клеящие себе на бёдра маленькие чёрные мушки.       Кажется, что я нахожусь на дне бутылки дешёвого виски, так здесь несёт спиртным. А шум стоит непередаваемый.       Гейл сажает меня на старый стул рядом с выходом на сцену. Здесь я скрыта от глаз гостей, зато всё, что творится на сцене мне видно, как на ладони. С отвращением отворачиваюсь от похабного танца блондинки.       Мужской хохот слышится даже здесь несмотря на громкую музыку, а свет софитов ослепляет. Молодая девушка с коротким каре проходит мимо меня и ехидно интересуется: «Что эта нимфетка здесь делает?».       Так длится около получаса. Вдруг музыка перестаёт громыхать, а на сцене появляется Кориолан Сноу. Гости замолкают, весь зал погружается в тишину, которая, вероятно, бывает здесь только после закрытия.       — Дорогой племянник, позволь нам преподнести тебе этот скромный подарок на твоё совершеннолетие, — Кориолан берёт в руки микрофон, подходит ко мне и берёт меня за руку, ведя за собой в зал.       Слышу шёпот, будто много-много бабочек машут крылышками и бьются о стены маленькой комнаты, пытаясь вырваться наружу. Этот шёпот не могу разобрать, но чувствую непомерное любопытство, смешанное с удивлением.       Свет бьёт прямо мне в глаза, но через несколько мгновений привыкаю к нему и вижу прямо напротив себя виновника торжества, стоящего в компании двух молодых девушек и бесчисленного количества мужчин.       — Надо же, — слышу девичий голос и замечаю, что это говорит девчонка со стрижкой каре и тёмными волосами, она здесь, вероятно, самая младшая, но раз произносит свою реплику без страха так громко во время речи президента, значит его не боится. Поэтому предполагаю, что она из не менее влиятельной семьи. — Это уже не смешно, а как-то грустно, — она сбрасывает со своего плеча руку Мелларка и уходит.       Да, это очень печально, и я с нею согласна, но Кориолан и глазом не ведёт, продолжая свою речь:       — Дикая, невинная, капитолийская роза, — президент касается моего подбородка, слегка приподнимая его, поэтому чувствую себя так, будто оказалась на аукционе. — Правда, с шипами, но она твоя игрушка на целый год, — весёлым тоном добавляет Сноу, — а если захочешь, останется ею навсегда.       Он наклоняется к моему уху и шепчет: «Покружись, милая». Бросаю на него убийственный взгляд, но выполняю его просьбу или, скорее, приказ.       — Обворожительна, не так ли?       Зал аплодирует, но среди этого шума я слышу смех Пита, который меня настораживает, особенно когда он подходит к сцене, забирается на неё и грубо притягивает меня к себе.       Моя голова кружится, поэтому цепляюсь за его плечи, чтобы не упасть снова.       — Для капитолийки она слишком бесцветная и худая, — раздражённым голосом говорит этот Мелларк, будто получил не тот подарок, на который рассчитывал. — Дядя, где же вы её нашли? — кажется, распознаю в его голосе нотки злости, но они испаряются, когда он наклоняется и целует меня в губы, не мягко и не жестко, лишь бы попробовать на вкус. Кусаю его за губу и чувствую металлический привкус. — Да она маленький демон!       Его припухшие губы испачканы собственной кровью, в глазах светится огонёк интереса, а левой рукой он гладит кожу на моей шее. Пытаюсь отстраниться от него, но Мелларк лишь сильнее притягивает меня к себе.       Против воли вдыхаю его пряный запах. Его лицо оказывается так близко к моему, голубые глаза смотрят прямо в мои, а губы… губы снова касаются меня, только теперь осторожно и… по-другому.       Думала, что хуже быть не может, но перед моими глазами возникает немая сцена. Одна, маленькая, будто фотография. Просто сцена, будто кадр из фильма, но моё сердце сжимается, потому что в этой сцене есть я.       Мне лет тринадцать или четырнадцать. На ковре в моей комнате лежит мальчик. Кажется, он спит, а нависаю над ним. Вот прямо как сейчас надо мной этот Мелларк. И медленно, очень нерешительно, будто в трансе касаюсь его губ своими. Точно как он сейчас касается моих.       Самое ужасное из всего этого, что у того мальчика были волосы такого же цвета, кожа, лицо, пусть не настолько мужественное, но…       Моргаю и пячусь назад, но он сильный и, видимо, готов к тому, что я попытаюсь вырваться из его рук.       — Неправда, — шепчу.       Но он, кажется, не слышит, наклоняется к моему уху и шепчет:       — Хочешь не выйти отсюда живой?       Потом громко обращается ко всем:       — Благодарю за поздравления, устроенный вами праздник и прекрасные подарки, особенно за ваш, дядя. Думаю, что мне с моей новой знакомой пора удалиться в более укромный уголок.       В ответ Питу летят смех и одобрительные крики. Он тянет меня за собой, спрыгивает со сцены, а потом, обхватив мою талию своими руками, спускает на пол. Пробравшись через толпу, парень ведёт меня к выходу, на парковку, где стоит его автомобиль.       — Как тебя угораздило в это вляпаться? — шипит Пит мне в лицо, сжимает мои руки и с силой встряхивает. — Поверить не могу, что Кориолан решил исполнить своё обещание, — он отталкивает меня от себя, и я бьюсь спиной о машину. Мелларк открывает дверь, не церемонясь, заталкивает меня на пассажирское сидение, потом садится сам за руль и рявкает на меня так громко, что вжимаюсь в сидение: — Имя. Как тебя зовут, чёрт подери?       — Китнисс Эвердин, — тихо говорю я, еле сдерживаю себя, чтобы не добавить: «Твоя будущая жена».       — Пит Мелларк, — грубо отвечает он, сжимая со всей силы руль, а потом выезжает с парковки на дорогу.