Не твоя игрушка

Мы становимся жертвами не случайно, Но ты всё равно жертва. Ты не можешь изменить обстоятельств, Со всей своей растерянностью и чувством вины. Placebo — Bosco

      Иногда мне кажется, что всё бесконечно плохое в моей жизни никогда не закончится: пустота внутри не пройдёт, тоска не исчезнет, отношение отца ко мне не поменяется, а ужасы реальности не прекратятся.       Говорят, человеку даётся четыре жизни: в первой мы сажаем семена, во второй — поливаем и ухаживаем за растениями, в третьей мы собираем урожай, а в четвёртой — пожинаем плоды своих трудов. Всё чаще думаю об этом: в какой жизни живу, почему чувствую такую острую потерю, из-за чего внутри меня всё такое пустынное, неясное, спутанное?..       Мои размышления не сулят ничего хорошего. Обычно я забиваюсь в углу комнаты или сворачиваюсь под одеялом, закрываясь от всего, и срываюсь: плачу, плачу, плачу. Не проходящая тоска сбивает меня с ног, острое чувство потери отнимает радость, иногда заглядывающую ко мне. Это не проходит, как бы ни старалась. Особенно в родительском доме, в Капитолии, рядом с единственным родным мне человеком.       Мне не становится легче.       Прошло два года со дня смерти мамы. Два года, которые отняли у меня беззаботную подростковую жизнь, завершение обучения в гимназии, весёлого обсуждения произошедшего на недавней вечеринке с подружками и тепла семейного очага, где я никогда не буду лишней. К сожалению, моя жизнь сложилась иначе. Смерть мамы повлекла за собой нервный срыв, тяжёлую депрессию и навязчивые желания. Да, я изменилась неуловимо и безвозвратно.       Когда отец привёз меня в Четвёртый дистрикт к морю, все надеялись, что я смогу отойти от тяжёлого потрясения. Все надеялись, что я буду такой, как прежде, но этого не произошло.       Время залечит раны? Бред. Время окисляет раны, делая их только глубже.       Четвёртый вовсе не был раем, несмотря на завораживающую природу и простых, тактичных людей. Нет, в Четвёртом я видела те же смерти, ту же жестокость и чёрствость людских сердец. Наблюдала, как люди выживали, погибали от голода и совсем не смертельных для жителей столицы болезней. Меня всё ещё окружали мрак, бесконечная пустота и невыразимое горе.       Но теперь в Четвёртом у меня есть близкие люди. Мы заботимся друг о друге. Мы держимся друг за друга, когда темнота сильнее света. Эти люди научили меня заново дышать, видеть сны, говорить, прерывая тягучее молчание, работать, когда тяжело на душе, и заботиться о тех, кто слабее и беззащитнее. И покинув их, боюсь не увидеться вновь. Как мы, разделённые и покинутые, сможем друг без друга? Как я смогу?..       Этот несправедливый, жестокий мир далеко не самое худшее, что может случится с нами. Худшее — это потеря себя. Я вернулась в Капитолий в надежде найти то, что потеряла.       Надежда сразу же испарилась. Общество приняло меня с осторожностью и высоко поднятой головой. Для него я потерянное дитя, но настолько богатое и благородное, что можно смилостивиться и закрыть глаза на мои недостатки. Для капитолийского светского общества я та, что могла бы стать незаметной, не будь у меня денег, а у отца — власти и связей. А так, имея всё это, я — несмываемое пятно позора, запачкавшее белоснежное облако сливок.       В этом обществе смотрят на воспитание, внешность, образование. Чем выше семья, тем безупречнее должен быть ты. Меня же называют дикаркой, занозой и самоуверенной простушкой. Здесь в моде умеренная полнота, я же для них худая до обморочного состояния. Белые волосы — это невероятно прекрасно, считают они, особенно вместе с загаром, похожим на ожог. Это так дёшево, мерзко, противно, моя бледная кожа и тёмно-каштановые волосы.       Многочисленные тётушки, когда я приехала, пытались меня вразумить: поменяйся ради собственного же блага и скорейшего замужества!       Будто замужество — единственное, что может сделать девушку счастливой.       Измени свою внешность, одень несуразную, слишком откровенную одежду, ходи в неудобной обуви лишь для того, чтобы выгоднее себя продать. Продать, да-да. В Капитолии чаще всего браки заключаются либо в юности по расчёту, либо составляется договор по родительскому соглашению о помолвке и свадьбе по достижению совершеннолетия девочки.       Мерзко.       Мне ещё повезло, что попала в первую категорию, но я этому совсем не рада.       Браки же по любви такая редкость, что об этом говорят все вокруг, не умолкая несколько месяцев, осуждая, язвя или вздыхая от зависти. Редкость — подлинные чувства. Это общество прогнило насквозь и прикрыло свои раны прекрасной бутафорией, надеясь, что иллюзию никто не начнёт проверять.       Когда сталкиваешься с настоящим и искренним — место, которое ты считал домом, разваливается по кирпичикам, и ты видишь правду.       Эти две недели стали для меня глубоким потрясением. Оказалось, я прожила в иллюзии всю жизнь. Встретившись с правдой лицом к лицу, я испугалась, растерялась и рассыпалась, как песок. Это называют психологическим взрослением, я же говорю, что это медленное отмирание души.       Чем больше иллюзий рушится, тем быстрее душа отмирает.       Боюсь, что однажды превращусь в одну из своих аморфных тётушек или капитолийских беспечных знакомых: буду только потреблять и ничего никому не отдавать, стану паразитом, которому давно на всё наплевать.       Уже за полночь. Не сплю — читаю заметки о прошедшем спектакле в колонке светской хроники. Обычно в таких колонках нет ничего интересного, но меня привлекает один из снимков. Молодой человек издали смотрит в нашу с отцом сторону. Сначала я заметила нас с отцом, подпись и комментарий по поводу моей манеры одеваться и вести себя: «Скромная и застенчивая мисс Эвердин вернулась из провинции на открытие нового сезона. На фото: мистер Джозеф Эвердин с дочерью». Толпа позади нас пестрила всевозможными красками нарядов и украшений. Классические смокинги мужчин смешивались с женскими вечерними платьями. Строгие мужские стрижки сочетались с самыми невообразимыми конструкциями из волос на головах дам. И в этой малой части разноперой толпы стоит парень, который смотрит на меня, ничуть не стесняясь и не скрывая взгляд.       Незнакомец красив. Его черты лица мне отдалённо знакомы. Возможно, мы встречались на улице, или на каком-нибудь вечере, или учились в одной гимназии. Видимо, он узнал меня, а я его нет, да и, честно признаться, моё внимание было сосредоточено на другом человеке. Настолько сосредоточено, насколько это возможно.       От отца зависит всё в моей жизни: от возвращения в Четвёртый до поступления в медицинский университет, от завтрашнего завтрака до дальнейшей судьбы. Если он захочет, я не смогу ничего противопоставить. Я не принадлежу сама себе. Это было сказано прямо с порога. Моя жизнь — клетка, вольер, поводок и руки хозяина. Иногда рук стоит опасаться, чаще — принимать всё с искренней благодарностью.       Нет, я люблю отца. Правда, люблю. Он самый важный человек в моей жизни. И, хотя его редко вижу, всё равно ощущаю себя с ним в безопасности, но эта строгость и холодность, которые появились и укрепились в нём после смерти мамы, стали слишком остры и болезненны для меня.       Слышу шум подъезжающей машины. Поднимаюсь с кровати, надеваю домашние туфли и запахиваю халат, скрывая ночное бельё. Если единственная возможность поговорить с отцом — это застать его врасплох поздней ночью, поймав перед сном. Мне нужно ею воспользоваться.       Выйдя из комнаты и пройдя по коридору, замираю на лестнице. Мой кузен Маркус тащит мертвецки пьяного отца.       — Что случилось? — быстро сбежав по ступенькам, я оказываюсь перед ними и протягиваю руки к отцу. — Марк, что произошло?       Он кривится, но потом тяжело вздыхает, оглядываясь назад.       — Знаешь, где у вас есть отрезвляющие таблетки? — Марк затаскивает отца в его кабинет и укладывает на диван. — Он завалился ко мне домой, нёс какую-то ахинею про вынужденный брак и выпил все мои запасы спиртного.       — Сейчас, — киваю ему и принимаюсь искать таблетки. — И часто он так напивается?       — Не знаю, Китнисс. Мне всегда казалось, что нет.       Знаю Марка с детства. Он на четыре года старше меня, и его отец был сводным братом моего отца. Мы родственники, но не чувствую с ним близости. Никогда не считала его тем, кто сможет понять мои тревоги. Он беззаботный юноша с чистым взглядом и манерами, которым когда-то обучали и меня. Марк в меру странный. В Капитолии почти все со странностями, которые в последние время стали мне непонятны.       Почти всё своё время Маркус проводит с моим отцом. Видимо, в нём отец видит продолжение своего дела и пытается научить его всему, что знает сам. Не думаю, что мне перейдёт семейный бизнес. Никогда этим не интересовалась, да и в нашем обществе не принято, чтобы бизнес переходил от отца к дочери.       Если папа не знал, как сказать мне о своей будущей женитьбе, поэтому избегал со мной разговора, не буду ругаться и винить его в чём-то. Ему нужен сын, наследник и в его возрасте это вполне возможно. Какое я имею право возражать?       Конечно, мне больно от мысли, что ещё какую-нибудь женщину будут называть миссис Эвердин. Мне тяжело представить, что кто-то сможет лежать на маминой постели или с гордостью носить фамильные украшения, но это всего лишь атрибуты, которые переходят от одной жены к другой. Неважно, свекровью была предшественница или же умершей супругой.       Опасаюсь будущего, в котором для меня нет места.       Наконец нахожу таблетки в одном из ящиков письменного стола отца. Пачка только начата, всего одна таблетка выдавлена из конволюты. Наливаю из графина стакан воды, бросаю таблетку и смотрю, как она быстро растворяется. В Капитолии есть всё, что нужно для безбедной и счастливой жизни. Здесь есть таблетки даже от алкогольного опьянения и переедания. Мои пальцы мелко дрожат, когда вспоминаю о том, как нам в Четвёртом приходилось спасать детей от кори, не имея ничего.       Этот мир настолько несправедлив.       Опускаюсь на колени перед диваном и прошу поддержать голову отца так, чтобы он не захлебнулся. Даю ему выпить лекарство, а про себя молюсь, чтобы он был не в состоянии спорить после такого.       Вскоре отец открывает глаза и отнимает у меня стакан, садясь на диване и выпивая остаток жидкости одним глотком. Остаюсь на ковре. Возможно, это выглядит комично или унизительно, но мне хочется на некоторое время вернуться таким образом в детство. Я маленькая, смотрящая на папу снизу вверх, еле достающая ему до пояса. Так мне будет легче просить и вынести всё, что он мне скажет.       — Папа, — тихо зову его, не обращая внимания на Маркуса, сидящего в кресле напротив, — мне нужно с вами поговорить. Пожалуйста, выслушайте меня.       Он переводит взгляд с кузена на меня и кивает, всё ещё не говоря ни слова.       — Отец, в Четвёртом ужасные условия, — опускаю взгляд, глядя на собственные руки, которые лежат на коленях. — Там нет больницы и лекарств. Детям и взрослым не делают вакцины. Каждый год умирают тысячи людей от голода и болезней, лечение которых бессовестно дёшево для нашего правительства. Понимаю, отец, что это расплата за Тёмные времена*, но вы не видели этих людей. Они не ответственны за грехи своих предков! Что сделал младенец, родившейся вчера и умерший сегодня? Знаю, вы гуманный человек, вы всегда отказывались от участия в спонсорстве на Голодных Играх*. Прошу вас, дайте этим людям хотя бы малое — постройте больницу для бедных. Благотворительность сейчас поощряется. Папа, я… — поднимаю на него взгляд, когда его ладонь опускается на моё плечо.       — Довольно, —отец хмуро смотрит на меня, и его голос совсем хриплый, сорванный, — я понимаю, к чему ты клонишь.       — И что же вы решили? — глухо спрашиваю, глядя на него в упор.       — Маркус, извини меня за доставленное неудобство. Мне стыдно говорить об этом, но нам придётся разорвать брачный контракт. Я выплачу вашей семье неустойку, — он игнорирует моё нахождение здесь, а я всё ещё чувствую тепло его ладони на своём плече: — Мне тяжело об этом говорить, но моя дочь с этого вечера обручена.       — Обручена? — Маркус подаётся вперёд, а моё сердце пропускает удар.       Обручена?       Совсем не слушаю разговор мужчин. Мне безразлично то, о чём они спорят и почему Марк вышел, громко хлопнув дверью.       Всё-таки остаться сидеть на коленях было хорошей идеей, потому что так мои ноги от потрясения не подогнулись, а я не рухнула на пол. Сидя на ковре, опустив взгляд на узор, смотрю на то, как солёные капли падают вниз, оставляя следы. Да, я готовилась к этому последние две недели. Знала, что это рано или поздно случится. Но так резко? Момент, которого так боялась, ворвался, как вихрь, создавая в моей душе ещё больший хаос, принося с собой ещё более сильные разрушения.       И первая влюблённость растает, как лёгкий дневной сон, будто её никогда и не было. Мне нашли место, будущего мужа, дом, в котором стану жить и которым буду распоряжаться.       Киваю сама себе: да, это должно было произойти.       — Китнисс?       Голос отца доносится до меня сверху, и я медленно, как в полусне, поднимаю на него взгляд.       — Кто он? — спрашиваю, пытаясь улыбнуться. — Кто этот человек?       — Младший племянник президента.       Осознание пронзает меня насквозь:       — Вы меня продали?       Отец молчит.       — Отвечайте — вы меня продали?! — срываюсь на крик, впиваясь рукой в его ладонь.       — Проиграл, — он натягивает мягкую, довольную улыбку, — в покер президенту. Тебе такой жених даже во сне присниться не мог. Какой же это проигрыш! Это победа для всей семьи. Для нас всех. Дорогая, ты будешь счастлива. Он хороший человек и будет заботиться о тебе.       — Вы сейчас серьёзно? Счастлива? Хороший человек? Да я его ни разу не видела!       — Увидишь завтра вечером. Будешь с ним жить до официальной церемонии. У меня будет внук. Разве ты не хочешь быть счастливицей? Подумай о будущем! О том, что, возможно, станешь первой леди. Представь, какое будущее тебе уготовано!       Качаю головой, опираюсь о подлокотник дивана и поднимаюсь на ноги, едва удерживаясь на ногах, а затем еле слышно шепчу:       — Вы меня проиграли, словно вещь. Вы меня проиграли, отец. О каком счастье вы говорите? Скажите, где в этом мире счастье? Что для вас счастье? Деньги? Власть? Разве вам не хватает этого добра сейчас? — смотрю в его покрасневшие глаза. — Знаю, вы не такой человек. Вы не бесчувственный, у вас не каменное сердце, и совесть не дала вам прийти домой и рассказать мне всё сразу же. Вы напились, забылись, а теперь, глядя мне в глаза, лжёте. Во спасение, папа? Во благо?       Пячусь назад, пока не упираюсь в письменный стол.       — Зачем мне лгать? Я рад, разве не видишь? — качаю головой и отворачиваюсь, ища на столе канцелярский нож. — Китнисс, что ты делаешь?       Подношу лезвие к сонной артерии:       — Я выйду замуж, даже буду жить с этим мужчиной до свадьбы, если вы выполните одно условие — построите больницу для бедных в Четвёртом и будете её спонсировать. Если же вы откажите мне, солжёте или ещё что-нибудь вытворите, я убью себя. Для меня собственная жизнь давно потеряла ценность, вам ли не знать?..       Тишина оглушительна. Готова поклясться, что слышу биение собственного сердца и движение крови по сосудам. Отец отводит взгляд, руки его подняты в успокаивающем жесте. Он идёт ко мне осторожно, упрямо не говоря ни слова, поэтому надрезаю кожу, ощущая, как струйка крови спускается вниз.       — Я согласен. Убери нож, — приказывает он, а мои руки будто деревянные. — Пожалуйста, Китнисс, убери нож.       Пустота внутри становится безграничной. Единственный родной человек предал меня. С этого момента я сирота. Правда, теперь меня ничего не держит, кроме обязанности помогать тем, кто слабее и беззащитнее меня.       Вспоминаю слова, которые где-то раньше слышала: тишина всегда неопределённость, а пустота и есть конец.       — Если вы не сдержите слово, вас настигнет проклятье родителя и вам придётся хоронить собственное дитя.       Опускаю нож, возвращаю его на место и выхожу из кабинета, зажимая рукой рану и ощущая тёплую кровь между пальцев. Маркус сидит на лестнице, опустив голову и глядя на носки собственных туфель.       — Ты знаешь моего будущего мужа?       Не поднимая головы, он кивает.       — Как его зовут?       Марк, как мне кажется, с холодной ненавистью произносит:       — Пит Мелларк, Капитолийский принц, золотой мальчик, не слышала? Этот выродок, выкупивший Одэйра, тебе не знаком?       — Нет, — опускаюсь с ним рядом. Мне необходимо узнать о нём получше перед встречей, чтобы знать, чего ожидать: — И какой же он?       — О, он полукровка. Его мать была победительницей из Двенадцатого, потом стала подстилкой Кориолана, а затем он её «подарил» своему кузену, когда стал президентом. И, знаешь, этот парень бешеный, как собака. Убил уважаемого человека на одном званом вечере. Забил его ногами. Ему тогда было шестнадцать или около того. А недавно гремел скандал с его участием: мисс Адамант сказала, что он домогался её на балу. Его чуть было не заставили на ней жениться, но вскоре всё затихло, — Марк разминает шею руками, а потом поворачивается ко мне и говорит: — Давай сбежим.       — Нет, — резко говорю я.       — Почему? Тебя не ждёт с ним ничего хорошего.       — Я не могу так поступить, — немного отодвигаюсь от него. — Мой отец обязан…       — Он, а не ты!       — Его слово — моё слово, — возражаю и хватаюсь рукой за перила. — Ни за что не нарушу данное обещание.       — Китнисс, — голос Марка надрывается, когда он произносит следующие слова: — Я люблю тебя.       — Не любишь.       — Почему ты так считаешь? — он повышает голос, а я поднимаюсь на ноги.       — Потому что ты никогда не интересовался мной, мы редко виделись, и ты надеялся, что компания отца отойдёт тебе, — выдаю всё, что думаю, но потом жалею об этом.       — Да я старался ради этого несколько лет! Я делал всё, чтобы быть рядом с тобой!       — Ты меня с деньгами отца не перепутал?       Он кривится и протягивает ко мне руку, хватая за плечи:       — Мне тебя обещали. Я должен был стать твоим мужем, а не кто-то другой, — он забрасывает меня к себе на плечо. — Я им и буду.       Бью его по спине руками, но он меня не отпускает. Кричу, зову на помощь, но никто не появляется в фойе. Когда Марк открывает входную дверь, он вдруг резко останавливается, пытаюсь извернуться и посмотреть, что происходит.       — О, Маркус, ты такой молодец! — незнакомый голос молодого мужчины весел и беспечен. — Не думал, что ты мою будущую невестку уже несёшь ко мне навстречу, — нотки беззаботности заменяются на стальные. — Или ты, мразь, решил её себе присвоить?       — Филипп, ты не так всё понял, — Маркус опускает меня. Оборачиваюсь и встречаюсь взглядом с незнакомцем. — Моя кузина решила сбежать, а я её поймал, не так ли, Китнисс?       Зажимаю кровоточащую рану ладонью, а этот Филипп прищуривает глаза, видимо, замечая всё.       — Это правда, мадемуазель? — он протягивает ладонь.       Отрицательно качаю головой и вкладываю в его руку свою.       — Нам пора уезжать. Ваши вещи утром перевезут в ваш новый дом, а пока вы будете почётным гостем в президентском дворце. Там будет удобнее и безопаснее. Уже сегодня у моего дорогого брата день рождения, не хотелось бы омрачить его пропажей невесты, — он оборачивается и грубо бросает Маркусу презрительное: — Не попадайся мне больше на глаза, гадёныш.