Правда всегда одна

За плечами - то тяжелая сума с подарками гномов, то проделанный путь, то колючий ствол хвойного дерева, то мягкая лесная земля, что приютила нас на ночь. Перед глазами – его спина, его лицо, его огонь и снова лицо. Он лежит так близко, что его дыхание долетает до моей щеки. Он спит или притворяется. Не знаю, нужен ли такому, как он, отдых. Может быть. Преданий об этом не осталось. Детство – размыто в памяти. А он – он не говорит о себе ровным счетом ничего. Только имя. Только улыбка. Только под завязку забитые знаниями трюмы кораблей, что швартуются в моем доме, у моего народа, в моей кузне. Отец бы сказал, что бесплатный сыр бывает только в мышеловке. Но отец давно утратил право голоса. Даже если его ликом лишь пользуется во мне здравый смысл. Я сам виноват. Доводы разума можно было вложить в уста и более уважаемых мною старших родичей. Но что поделать: именно отец - эльф, задолго до смерти потерявший и здравый смысл, и честь, и осторожность - говорит мне самые очевидные вещи. Аннатар лежит так близко, что его дыхание уползает мне за ворот рубахи. Горячее, как жар горнила. Он всегда раскален. Он всегда это прячет. Это обман, хоть в нем и есть смысл. Майа Ауле, сам как расплавленная лава. Смог бы я выдержать его истинный лик? Не знаю. Преданий об этом не сохранилось, детство – размыто, а сам он… И все же скрытность – не лучший спутник дружбы. Он недоговаривает так многого. Но ведь недоговаривать – не значит врать. Нет, так бы сказал кто-нибудь из дядей. Из тех, что, как и отец, лишились ориентиров и понимания. И нет, семейному пренебрежению к морали в груди не место. Оно обманчиво и далеко уводит. Я видел, куда оно ведет. И я туда идти не намерен. - Ты ведь не спишь, - говорю я тихо, все еще не до конца уверенный в правильности принятых решений. - Не сплю, - улыбаются его губы, но лицо все также безмятежно. Он будто видит самый прекрасный сон, никогда в него не погружаясь. - Тогда зачем? - Зачем мне лежать на земле? Зачем закрывать глаза? Или зачем молчать в эти моменты? - Зачем делать вид, что спишь? - Мне и дышать не нужно, внук Феанора. Но я пришел в твой мир по велению валар. И их волей должен жить здесь среди детей Эру. Я порядочный гость, мне не сложно принимать правила хозяев дома. Он открывает свои очи, и они правда обжигают. Так происходит не всегда. Но закономерность проследить не получается. Настроение – может быть. - А почему не спишь ты? Этот день не был легким. - Думы мешают мне уснуть. Ты так близко лег, что я не смог забыть себя. - Всего лишь хотел согреть, – улыбается он. – Эту нелюбовь твоего народа к близости я уже отмечал. Неужели так неприятно? - Я не говорил этого. Он уважает правила дома, но нарушает те, что ему не по нраву. Я замечал такое и раньше. Притворяется спящим, чтобы не смущать, но подходит ближе, чем следовало бы. Поминает валар в речи, но совсем не чтит их. Ласков со мной, но почти груб в отношении родичей, что отвергли его помощь. - Тогда что же мешает тебе смежить веки, искусный кузнец? - Я размышляю о тебе. В моей семье не любили неразгаданных загадок. - Я наслышан. Но для вас, любимых детей Эру, вопросов всегда больше, чем ответов. Таков его замысел. - А разве ты не для этого пришел в Средиземье? Чтобы раскрыть нам его тайны? - Многие, - кивает он мягко. – Не все. Я давно не мал и давно уже вырос, но в такие моменты почти всегда ощущаю себя ребенком, забежавшим в дедову мастерскую. С той лишь разницей, что дед улыбался по-другому. В его лице никогда не было тайн. Тайны – хранили его руки, умеющие и могущие столь многое, что ни мне, ни отцу так и не удалось его превзойти. Аннатар улыбается иначе. - И все же поспи, - отодвигается он. – Те породы, что дали гномы, не станут легче наутро, если не дать телу отдых. Мне есть, что сказать ему: и о том, что физическая усталость прошла еще во время ужина, и о том, что я много раз проделывал этот путь, не деля груз на двоих, но только послушно смежаю веки. Откуда взялась эта покорность, я и сам ведаю не вполне. И все же мысли не хотят отпускать усталый разум. С закрытыми глазами или нет – внутренний голос не может дать мне покоя. Загадок в новом друге едва ли не больше, чем в мироустройстве Эру. - Ты очень похож на своего деда, кузнец, - журчит его голос в осанвэ. – Он тоже всегда пытался смотреть в суть вещей. - И что же я увижу, когда посмотрю на тебя? - Сомнения, - улыбается мне чужая фэа. Я вновь открываю глаза, смотря в его сияющие пламенем омуты. Он о своих сомнениях или о моих? - Вот и сейчас, - наклоняет он голову. Я вздрагиваю, понимая, что его пальцы легли на мою щеку. – Путь не определен еще… Чего ты боишься, последний из славного племени? Я не враг тебе, в этом можешь быть уверен. - Это не страх, Аннатар. - Разве? – пальцы бегут по губам, оглаживая, но я не чувствую. Он отвлекает касаниями, истинный смысл не в этом. Он где-то там, глубже, дальше, за огненной пеленой. – Твои родичи не поверили мне, назвали лжецом, я уверен – призвали опасаться. Но ты не послушал. Жалеешь ли ты об этом, внук Феанора? Разглядел во мне что-то, что тебе не по нраву? - Не жалею, - я перехватываю тонкие пальцы, но отпустить их не могу. Рассматриваю, как искусное изделие. Если бы я сам не видел майа за работой в кузнице, вряд ли бы поверил, что эти почти женские пальцы способны творить с тяжелым молотом. – Но ты и сам сказал, что я стараюсь узреть суть вещей. Твою – я не вижу вовсе. Это странно мне и непривычно. - А разве можно увидеть суть огня? – смеется мой даритель. – Пламя жжет дома и города, принося разрушение и смерть. Но то же пламя согревает долгими зимними ночами, дарит вкусную пищу твоим собратьям, плавит металл для искусных творений. Так какова суть пламени: разрушение или созидание? Не думал ли ты, что у одного явления смыслов подчас так много, что верен каждый из них, даже если они противоположны? - Думал, - я думал об этом даже больше, чем следовало. Ведь то была основа философии всех безумцев в моей семье. - Если допустить, что это так, есть ли нужда выносить суждение? – продолжает он, не видя моих сомнений. - Ведь любое из окончательных решений будет в той же мере справедливо, сколь и ложно. Прими меня – как огонь. И не суди. - То есть мои родичи были правы, назвав тебя лжецом? - Так же, как и ты прав, назвав меня другом, - глаза снова обжигают, и я бы счел это раздражением или злостью, но не чувствую их в разливающемся от него тепле. Я отпускаю его руку, только сейчас понимая, что держал ее дольше всех мыслимых приличий. Чем больше он говорит, тем меньше веры. Чем дольше он рядом, тем глуше голос отца - голос разума. А он бы сказал, что валар – обманщики, и что их слуги недалеко от них ушли. Он бы напомнил, как попрал их заветы Феанор и воспарил мыслью и делом гораздо выше, чем то было дозволено кому бы то ни было из нашего племени. Но он бы ничего не сказал мне о том, чем закончился этот полет, сколько жизней и душ было отравлено благородными мечтаниями и честолюбивыми помыслами. Но я – не мой дед. Я не так горделив и не так искусен. Мне не претит помощь майа. И этим – я отличаюсь от любого в моей семье. Только бы вовремя увидеть конец пути, на который так увлеченно толкает мой новый друг. - Что ты хочешь делать с рудой, что мы забрали? - О, у меня большие планы, - огонь его очей снова скрывают пушистые ресницы. Он думает или мечтает, четко выстраивая последовательность действий, раскладывая по полкам невыполнимые, казалось бы, задачи. И за этим процессом наблюдать еще интереснее, чем за работой в нашей кузне. – Я размышлял о том, как отразить в изделии мощь окружающего мира и, кажется, нашел несколько ответов. - Ты не о благодатном свете говоришь, я надеюсь. - Нет, феанорова кровь, - он весело толкает меня в плечо. – Я говорю о вещах куда более абстрактных. Представь власть, выраженную в золоте. Силу жизни, захваченную серебром. Благодать пламени, застывшую в мифриле. Это врата, открывающие владельцу мир в том его виде, в каком он доступен светлым айнур. Добро и созидание, подстегивающие внутренние силы каждого ребенка Эру. Я слушаю его, сам по-детски раскрыв рот, не в силах описать необычность и привлекательность картин, что рисует его бархатный голос и собственное воображение. Снова откидываясь на свое походное ложе из еловых веток и мха, я смотрю на звезды, которых, конечно, из леса не видно. Но так мне совсем не сложно представить, как можно было бы приумножить красоту местного края. Всего-то нужно – воплотить замысел светлого майа. Еще немного, и дедова мечта о собственном прекрасном мире может обрести реальные формы… Но проклятие и вечное родовое наследство – сомнение в собственной правоте – снова пробивается сквозь чарующий голос дарителя: - А что если наше с тобою детище – получится, но попадет не в те руки? Как тогда поведут себя силы Арды? - Как и всякие прочие силы, - пожимает огненный своими плечами. – Смыслов у них много. Уйдут одни – придут другие. Подумай лучше о том, кому бы ты доверил свой дар. Ведь это – высшая ответственность творца. Вложить огонь в горнило или очаг, а не выпустить его гулять непрошеным пожарищем. - Мой дар? Но ведь это твоя идея и твое мастерство. - Моя ответственность, ты хочешь сказать? О нет, кузнец, моя роль иная. Я лишь учу, - снова склоняет он голову. - Не знаю, смогу ли. - Ты гораздо искуснее, чем о себе мнишь, Келебримбор, - свои фарфоровые пальцы он снова запускает в дело, на этот раз мне в волосы. Зачем он это делает, мне не совсем понятно. Но отвернуться было бы неблагодарно. В конце концов, не сложно. – Я вижу в тебе то, чего не было в твоих предках. Ты светел и сохранил в себе истинное стремление к созиданию. Он накручивает прядь себе на палец, но мне все еще кажется, что самое главное осталось невысказанным. Я ищу его взгляда, ведь это ложь – не договаривать правду. - Когда-то и я был таким же, - отвечает он на невысказанные вопросы. - Разве ты искажен? Мне казалось, майа не могут меняться? Только один… - Мы все меняемся с течением времени, - перебивает он, качая головой. – Принятые и непринятые решения, пройденные и непройденные дороги – все имеет свои последствия. И Манвэ Сулимо сегодня не тот, каким спускался в Арду… Когда-то процесс созидания увлекал меня больше всего, и я не видел иного смысла существования, чем открыть что-то новое, привести в мир прекрасное. Сейчас мои задачи иные, - он шутливо дергает за мою прядь. - Но ты все еще сохранил в себе эту светлую страсть, хоть дорог прошел немало. - Это не моя заслуга, - качаю головой. Я не скрываю это от себя, я не скрываю это от мира. – Меня берег страх. Я слишком ясно видел, как меняются мои родичи. Огненные очи снова жгут, хитро и весело. Его настроение невозможно понять, так же как и уловить то, что так смущает. - Страх и прочие не вполне достойные чувства - то, чего вы, нолдор, так не любите – подчас служат нам самую верную службу. Они защищают нас и оберегают от ошибок. А вот любопытство, смелость и - особенно - уверенность в своих силах многих не по тем дорогам увели. - Ты о моих родных? - О многих, - неопределенно пожимает Аннатар плечами. Он пытается освободиться, но не получается. И мне вновь приходится брать в руки его пальцы, распутывать тот узел, что он накрутил из моих волос. Что за странное создание? Не почувствовать его, не осознать и не вписать ни в одни рамки. Правда, огонь. - О чем ты молчишь? Мне все еще кажется, что ты не до конца откровенен со мною. - Поверь, кузнец: немногие видели меня настолько отчетливо, как ты. Я сажусь, ибо намеков достаточно в этом странном разговоре. Он садится тоже, словно точно меня отражая. Молчаливый поединок длится, кажется, вечно. Но я не привык отступать, а ему, наверное, и некуда. - Что ты натворил, Аннатар? - А ты проницателен, внук Феанора, - гладит своей улыбкой. Он страшен вдруг, и мне страшно. Признаваться в этом давно не стыдно, хоть я и нолдо. Я повинуюсь скорее инстинкту, чем логике. Ведь инстинкты всегда хорошо вели меня, спасая в битвах, войнах, да и в мирное время тоже. Тело само кидается вперед, опрокидывая и подминая. Эти тонкие кисти я с силой прижимаю к земле, потому что слишком хорошо знаю, какая в них сила. Схватить мне не сложно. Сложно понять: что делать теперь. И он будто слышит мои мысли, улыбается, смеется и... совсем не сопротивляется. – Не бойся. До падшего майа моим проступкам далеко. - Ты знал его? - Знал, - кивает, не отрывая взора. – Когда-то я знал Майрона. - Так в чем провинился ты? - Я его не судил. - И все? - Этого оказалось более чем достаточно, когда вести о его поступках стали долетать до благословенных земель. - Ты и тогда не судил? - Я же сказал, что знал его. И знал, быть может, слишком хорошо. Хаос претил ему, как и всем, кто остался на службе у светлых валар. Он хотел иной судьбы и иного порядка вещей. Но не всем нашим желаниям суждено сбыться. Виноваты ли мы в этом? - Когда убиваем, искажаем и мучаем - да. Аннатар смеется, как будто я рассказал ему очень смешную шутку. Сумасшедший что ли? - Полностью с тобой согласен. Хорошо, что я - не он, правда ведь? Ты порядком придавил меня, внук Феанора. И нагло пользуешься признанием, что я могу не дышать. Реши уже для себя: веришь или нет. - Как я могу верить после твоих слов? - Слов о чем? О том, что среди айнур я считался смутьяном? О том, что я долгое время прятал свои мысли, чтобы не выделяться из толпы? Не смеши меня. Ты бы не оказался сейчас по эту сторону океана, не будь таким же. Может, ты и не помнишь, но там, в благодатном крае, не сильно любят инакомыслящих. Не наказание привело меня в эти земли. Я выпросил себе благодать: обитать вместе с теми, кого Эру наградил свободной волей, иметь право не делить на белое и черное. Ты же не можешь не понимать, о чем я говорю. Он поднимается вдруг к самому моему лицу, хоть я продолжаю так же прочно удерживать его руки. И ведь не отстраниться, чтобы не отпустить. - Решай, серебряный мальчик. Решай вопрос доверия. Мне надоел привкус сомнений. Я могу найти и другого ученика, хоть вряд ли он будет так же талантлив, как ты. От его дыхания по коже жар, но глаза не жгут мне душу. Я полагаюсь на инстинкты и пытаюсь увидеть то, что он скрывает: ярость, злость, умысел. Но вижу я только стихию, столь знакомую, что теплые воспоминания из детства смывают любую, может и здравую, осторожность. И я отпускаю его руки. Лишь один вопрос остается без ответа: - Ты говоришь о сомнениях, Аннатар. Как насчет твоих? Он снова опускается на землю, и взгляд его становится привычно ласковым и спокойным: - Я сомневался лишь в тебе и в твоем решении. Но теперь... Как говорил один мой близкий друг, если ты со мной, то границ возможного у нас больше нет. Я - научу. Улыбается, и я - внезапно - действительно верю. - А теперь слезай, кузнец. Ты тяжел, да и, насколько я знаю, твой народ подобной близости не поощряет. - Мог бы и сразу рассказать о себе, - смущение давно не посещало меня, но сейчас, когда я освобождаю его и снова ложусь на свое спальное место, щеки совершенно ненужно горят. - Доверие нужно заслужить. Поспешные суждения часто ранят. - Но правда всегда одна, - усталость вдруг так отчетливо напоминает о себе, что мне приятно закрыть глаза, несмотря на его дыхание, его близость, его взгляд никогда не засыпающих глаз. - А правду я принять в состоянии. - Посмотрим, - шепчет теплом его голос. - А теперь спи.