Не сдавайся

Я по-прежнему улыбаюсь Цезарю. А на самом деле мне хочется спрятаться ото всех. Последние пять минут я рассказывала ему о своей новой жизни. О том, чем я занимаюсь, ем и дышу. Многие капитолийцы встали со своих мест, слушая подробности моей жизни. В большинстве случаев выдуманных. Не говорить же мне, что последний месяц я провела подвывая, сидя на полу. Но есть среди них и правда. Я рассказала Цезарю, что очень люблю сырные булочки. Он посмеялся и пообещал прислать мне сотню, как подарок на день рождение. И я присоединилась к его веселью. Отвечаю на последние вопросы и иду назад. Даже удивительно, что меня не засыпали вопросами более личного характера. На лестнице встречаю Пита и тихо желаю ему удачи. Он благодарит меня и выходит на сцену. Торопливо схожу со ступенек и подхожу к Хеймитчу, Плутарху и Эффи. Они стоят у экрана. -Молодец, солнышко, - тихо шепчет мне Хеймитч. -Ты была очень обаятельна, - добавляет Плутарх. -Во мне обаяния не больше, чем в дохлой рыбе, - парирую я и устремляю свой взор на экран. Пит и Цезарь как раз заканчивают приветствие. -Пит, когда мы виделись в прошлый раз, ты выглядел не очень. Зато сейчас ты просто красавец! – каверзный вопрос. Видимо, они решили, что психически больную девушку лучше не трогать. И решили попытать вопросами Пита. -О, я просто очень скучал по Китнисс! – Пит смотрит Цезарю в глаза. Ведущий ведь знает, что с ним делали. Затем, Пит улыбается. – А сейчас она со мной. Поэтому у меня такой цветущий вид. Цезарь улыбается, но ничего не говорит. На мгновение в его глазах пробегает понимание, но он берет себя в руки. Пит по-прежнему улыбается и ждет вопросов. Только вот смотрит он не на Цезаря, а в толпу. Будто кого-то ищет. И вдруг он дергается. И я понимаю, что он нашел. Это движение не ускользает и от камер. Появляется изображение толпы. Цезарь за кадром что-то говорит, но я не слышу. Я всматриваюсь в толпу, ища глазами кого-то знакомого. И я вижу его. Того, кто заставил Пита дергаться и волноваться. Я вижу до боли знакомое лицо. Только он один мог заставить Пита волноваться. Хотя, это не волнение. Это ревность. Элементарная ревность. Потому что я вижу… Гейл. Он стоит в первых рядах. Для камер он ничего не значит. На экране снова Пит и Цезарь. Они над чем-то смеются. Не знаю причины. Все дальнейшее я не замечала. Я не знаю, о чем Цезарь спрашивал Пита. Я не видела реакцию Пита. Я думала только о нем. О Гейле. Два года назад мы были лучшими друзьями. Между нами не было тайн. Никто ничего не скрывал. Мы охотились вместе. Мы кормили наши семьи. Мы торговали. Мы смеялись. Все это мы делали вместе. Лучшие друзья… Сейчас это уже не точное описание. Мы практически не общаемся. Нет больше того безграничного доверия. Нет взаимопонимания. Нет чистой и искренней дружбы. Нет. Все это украл у меня… Пит. Если бы не он со своей историей любви, мы бы по-прежнему общались. Не было бы истории Несчастных влюбленных из Дистрикта 12. Не было бы того изменения в правилах. И Пит умер бы. Возможно, я бы победила. Вернулась в Дистрикт. Только вот вряд ли бы простила себе смерть Пита. Ведь умер он фактически из-за меня. Если бы не я, Катон не ранил бы Пита. Не было бы ягод. Не было бы восстания. И я умерла бы на 75 Голодных Играх. И Хеймитч тоже. И у Дистрикта 12 не было бы больше победителей. И на Играх умерли бы еще сотни, тысячи детей. Так что я не жалею. Не жалею, что Пит признался всему Панему в любви ко мне. Нет, я даже рада. Рада. Потому что сейчас мне хорошо. Хорошо с ним. А Гейл… Он не смог понять меня. Не смог признать, что я не буду с ним. Сразу вспоминается его слова, сказанные в подвале Тигрис. «Китнисс выберет того, кто, по ее мнению, поможет ей выжить». Эта фраза навсегда запала мне в душу. Он считает, что я выставила беспристрастную оценку. На мой выбор не влияли ни чувства, ни страсть. Просто желание выжить. Теперь он считает, что Пит лучше поможет мне выжить. Интересно, а Пит помнит про тот разговор? Ведь ни возразил тогда. Ни сказал ни слова. Он согласился с Гейлом. Согласился. Просто согласился. Меня начинает пробирать злоба. Злоба на Гейла, злоба на Пита. На них обоих. А ведь раньше я считала их своими лучшими друзьями. Была хорошего о них мнения. Очень хорошего. А они решили, что я не могу чувствовать. Я просто выберу лучшего. Никаких эмоций. Никаких чувств. Сжимаю и разжимаю кулаки. Я зла. Очень зла. Чтобы хоть как-то отвлечься, перевожу взгляд на экран. Пит прощается с Цезарем. Минута, и он спускается по лестнице. Плутарх, Хеймитч и Эффи идут ему на встречу. Хвалят его. Говорят, что он прекрасно справился. А я не знаю суть интервью. Поэтому не подхожу к нему. Разворачиваюсь и иду к выходу. Чувствую четыре удивленных взгляда на своей спине. Не оборачиваюсь и бросаю: -Мы едем? -Да, конечно, - Плутарх торопливо подходит ко мне и выходит первым. В машине сажусь рядом с окном. Смотрю только в тонированное стекло и прерываю все попытки заговорить со мной. Все недоумевают, но помалкивают. Наконец, я вижу его. Сверкающий в лучах уже заходящего солнца. Кристально белый, как выпавший снег. Роскошный и величественный. Президентский дворец. Везде толпы репортеров. Нас подвозят к основанию лестнице. Швейцар открывает дверь и Пит вылезает наружу. Он подает мне руку, слегка улыбаясь. Цепляюсь за нее и выхожу в свет. На мгновение, вспышки фотокамер застилают мои глаза. Слегка прикрываю их и автоматически улыбаюсь. Сейчас я должна забыть все мои претензии к Питу. Мало ли что творится с нами наедине. В свете мы должны быть вместе. Поэтому я не одергиваю руку. Это еще одна игра. И в этой игре мне нельзя проиграть.