Атмосферы

Бывает, когда теплый закат. Когда стоишь посреди поляны подсолнухов, а теплый ветер игриво качает синие волосы, забирается под белую просторную рубашку и щекочет кожу. Солнце растворяется вдалеке, блистает последними лучами. А небо — темное золото с огромными кучами мягких облаков. Раз: и золотые цветы склоняют головы, боясь ночи. Два: и теплая улыбка застывает на лице, а взгляд на долгие холодные зимы наполняется нежностью. И, кажется, свобода… будто растворяешься. А все вокруг такое золотое, темно-желтое, немного зеленое, даже капельку грустное. Бывает, когда такая атмосфера захватывает. А бывает, когда сама душа соткана из золотого поля, мягких облаков и бесконечного летнего заката. Бывает, когда только спокойную отрешенность и ласковое тепло излучают темные глаза. Да, так бывает… — Господин… Слово способно за секунду сломать любую атмосферу. Ведь она подобна паутине — создается из звуков, образов, запахов, настроения… но что же сломает теплый закат в душе? Когда не атмосфера затаскивает человека куда-то далеко, а сам человек живет, храня в себе грустную улыбку каждого дня? Просто он похож на одуванчик, лишь немного встряхнув, начнет рассыпать вокруг частички себя. Создавать непонятную сладкую печаль, делиться ей со всеми и искренне радоваться. — Эти камни оставьте здесь, а завтра закончим работу! — крикнул Джерар грузчикам, а те в свою очередь остановили массивную повозку и, поклонившись королю, ушли. На площади он остался один, еще читал планы завтрашней работы, а закончив, устало выдохнул и вытер пот со лба. Теплый закат был вездесущ. На поляне, над рекой, в лесах и даже на недостроенных улицах. Он чувствовал это, а может быть, он просто был этим… Был тем, кто лишь улыбался и, сбрасывая расшитые камзолы, одевая подранные и грязные тряпки, уходил работать. Клал брусчатку, разгребал руины еще не оживших улиц, а после работы пил парное молоко с мальчишками. Те внимательно слушали его земные истории, мечтали быть такими же, как король — сильными, добрыми, честными. А потом, доев последние булки, допив последние молоко, они вместе смеялись и дурачились, провожая очередной день. Король раскинул руки в стороны, прикрыл глаза, блаженно словил тепло на лице… И так прекрасно, так спокойно… но не с кем поделиться. Золотой закат создан лишь для него. Для него Эдолас дарит пару часов, не восемь земных минут. Пару часов свободы, жизни… Король медленно зашагал по пустой улице, выходя за пределы города, туда, где стелились поля подсолнухов. Чтобы совсем испарится, не существовать до наступления темноты. И тут он должен быть только сам с собой, ни с кем больше. Не в липком холодном одиночестве. А в чертогах собственного разума, на горизонте собственной мысли. Правда, поле, которое всегда было одинаковым, поразила алая молния. Но безумный рев резал уши… И алые волосы так уничтожающе сияли, что не было сил дышать. Она сидит на коленях, вцепившись руками в голову, остервенело рычит в пустоту. Бывает, когда совсем ничего не понимаешь. Не понимаешь, какого выбираться с поля боя живой, воскресать, а быть может наоборот, умирать за всех павших. Не понимаешь, почему в голове звенит окровавленная сталь, звучат крики убитых, а прислушавшись — тишина, лишь теплый ветерок качает подсолнухи. Под доспехами ледяная пурга, непрекращающийся смерч, безумный хаос. Все это заперто, закрыто очень глубоко. И содержимое доспеха охраняет огромный злой пес. И каждый теплый вечер раззадоривает пса, заставляет кусаться и кидаться. Отвратительный, убийственный, настолько приторно сладкий и спокойный! Ненавистный летний закат… Бывает, когда доспехи могут немного потрескаться. Самую малость. Когда ран на теле слишком много, когда остаешься одна, а рядом только чертово заходящее солнце. Обливает все омерзительным светом, так похожим на… на него. Тогда остается только опуститься на колени, дать волю тому, что съедает изнутри, просочиться сквозь доспех. Бывает, когда слышишь чьи-то медленные шаги и едва слышный удивленный вздох. Когда понимаешь, что бежать нет сил, а прятаться негде, ведь небо золотое, облака огромные, ватные… Ведь мир и он сейчас единое целое. Бывает, когда стоишь рядом и ничего не понимаешь. Так хочется подойти, быть ближе, извиниться, ступить все острые шипы. Но он знает, что это непозволительно. Отнять магию — отнять жизнь, выгнать старого короля — обезглавить, простить и подчинить — плюнуть в душу. Люди думают о намерениях, ищут подлость, ведь сами тоже бы поступили подло, но он же не хотел зла. А ей все равно! Она — рыцарь, гуляющий во тьме, она должна всегда побеждать теплый закат. Ведь ночь беспощадна и полна ужасов. Даже в бессилии своем, она сидит спиной, будто бросает вызов, и не повернется, пока он не уйдет. А потом будет еще сильнее захлебываться гневом, слезами, криком, украдкой бросая взгляд вслед уходящему силуэту. И так было бы лучше для нее, но правда в том, что он так никогда не поступит. — Эльза… — он осторожно, почти невесомо берет ее руку, и садиться рядом, — ты очень холодная, пойдем в замок. Начинает снимать доспех с предплечья, стараясь, чтобы холодные пластины наручей не касались ни его, ни ее. Слишком они ледяные, даже ладони, привыкшие к вечернему солнцу, стынут. И ей тоже было холодно, но сильная дрожь пробивала, толи от всепрощения в столь ужасном ее имени, толи от незаметных прикосновений. Омерзительно! До чего же она опустилась! До жалких царских подачек! Вот только были бы силы встать, уйти, манерно поклониться, продолжить грызть нервную систему! Были бы силы… Остались последние крупицы той необъятной воли, потерянной на поле сражений, потерянной в поклонении королю, потерянной в собственном выгнивании. И этих крупиц хватит, чтобы бессмысленно отдернуть руку и, состроив эмоцию злобы, прошептать: — Проваливай!.. — больше некуда падать, когда уже на коленях. Остается только судорожно выдохнуть от боли. Бывает, когда нужно бросать терпеть. Когда не надо больше. Когда можно уже сдаться. Нужно просто уйти, ведь это совсем бессмысленно — доказывать, оправдываться, пытаться измениться и подстроиться. Ведь результат всегда один: «Проваливай! Сдохни! Ваше гребаное величество! Ненавижу!..» Но как бросить, если искренне жалко? Искренне чувствуешь вину? Искренне хочешь спасти? И, казалось бы, что не от кого спасать, ведь она и так сильная, и так справиться. Но почему-то же гниет собственной злобой. И однажды может совсем пропасть… Поэтому нужно лишь немного потерпеть, бережно снимать леденящий душу доспех, пытаться подарить немного света, потому что дарить… больше нечего. На темно-зеленую траву ложатся части доспехов, дырявые латы, куски кольчуги, они кровавые, липкие, такие неприятные. А она сидит рядом, не сопротивляясь, уставилась в землю и думает, как же ей стыдно перед самой собой. — Оставь уже наконец меня. — Хрипло, сдавленно, но так наполнено ею. — Нет, никогда, — тепло, легко и между делом, так наполнено им. — Какой прекрасный сегодня закат. Ее перекосило. — Жаль, что ты не любишь закаты, но я все же надеюсь показать тебе их красоту. — Ты хоть раз был на поле боя? Или на казни? Где-нибудь, где нет цветочков и прислуги? Знаешь, когда заканчивается самый ужас? На чертовом закате! — Но разве это плохо? Ужас же заканчивается, можно же насладиться покоем… Рыцарь горестно усмехнулась и зацепилась пустым взглядом за его грязные намозоленные после работы руки. — После ужаса начинается ад!.. — выплюнула слова ему в лицо. — Тогда почему ты любишь ночь? Бывает, когда вопрос свалился как снег на голову, и не знаешь что сказать. Ты уже приготовился, открыл рот, вздохнул, но слава еще не придумал. И он знает ответ, и она знает ответ. Потому что так зависимо упиваться кровью и слезами, так страстно ведет сражение, как одурманенный ребенок, который совсем заигрался. Знает, что выживет, потому что честь — полный бред — единственное, из-за чего гибнут. Люди стараются стать героями, умирают ради других, веря в то, что их имена впечатают в историю. Хах, глупцы. Или просто ее маниакальное желание к безумному разрушению настолько сильно? Настолько, что можно перешагивать и своих, и чужих, гулять по головам? Бывают ночи, когда ей молятся, падают на колени и слезно требуют чего-то. Быть богиней в аду… Нет, слишком громко сказано. Она — лишь сумасшедшая, заблудившаяся в собственном отчаянии девочка. Но когда выхода нет, остается только выживать. Бывает, когда трясет от осознания. Не такого, которое приходит в жизнь лишь однажды, а такого, которое наступает после каждого воспоминания. Ты же знаешь это, правда всегда удивляешься, ловя в голове четкий факт. Сидишь совсем без привычного ледяного металла на теле, в подранных штанах и неизменном топе, поджав колени. Удивляешься, смогла же, выжила и снова вернется и снова сможет. И так пока… что? Пока не сломается? Пока совсем не сойдет с ума? Пака сама не уничтожит последние частички разума? И смысла снова нет. Его не было и не будет. Ответа тоже нет. Сидит и смотрит на нее. Такую потрепанную, глубокую, о чем-то думающую. И как всегда жалко. И надо что-то делать, закат же не вечен. Дотрагивается до щеки, заставляя посмотреть в глаза. И снова надо что-то делать, что-то сказать… — Ты такая дура, и я дурак. Мы оба последние глупцы. Сидим здесь, в рванье, смотрим друг на друга. Я должен быть в замке, ты — вести переговоры на юге. Мы могли бы вместе построить новый мир… Да, да, я знаю, ты не хочешь без магии. Я знаю, я виноват. Но все же, я покупаю тебе самые красивые платья, мечтая, что однажды ты появишься в одном из них на балу. Насажал деревьев вокруг замка, мечтая, что твои волосы запахнут вишней, а не кровью. Я заключу мир со всеми, мечтая, чтобы доспехи никогда не звенели на тебе. Знаешь, я хочу рассказать тебе о Земле, о гильдии… о стольком… Бывает, когда оба знают. Он хочет ее спасти. Она это понимает, где-то глубоко в себе, так глубоко, что пока лишь немного ощущает это тепло на кончиках его пальцев. Правда, его слова очень тяжело, медленно, но все же малой частью доходят до нее. И уже самой не так сильно хочется уйти отсюда. Уже не так раздражает закат. Уже начинаешь осознавать, как же было холодно, как же промерзли изнутри кости, насколько стала бессильна. Позволив себе выждать сложную паузу, произносит: — Мне… холодно. Он, немного опешив, медленно убрал руку с ее лица и встал на ноги. Прошел чуть вперед, поймал самые последние золотые лучи, обернувшись, взглянул на звездное небо и улыбнулся. Это был прекрасный закат. Она так и сидела, не двигаясь, будто и правда совсем застыла, покрылась льдом. Он сел сзади на колени, зарылся лицом в ее волосы, вдохнул неприятный запах мертвечины, положил свои ладони на дрожащие пальцы девушки. Небо уже темное, звезды слабо поблескивают, и луна будто насмехается, наблюдая за прекрасным королем его и ужасным рыцарем. И поле совсем другое — мрачнее, холоднее, опаснее. Руки короля проходят от ладоней до плеч, спускаются ниже по талии, оставляя смертельные ожоги на теле. Просто невыносимые! Теплые, спокойные, такие, что затаив дыхание, остановив сердцебиение, она в тихом ужасе ждет следующего шага. Правда, дрожь — верная спутница рыцаря, никуда не ушла. Одна рука осталась на животе, вторая легла на ключицы. Бывает ,когда магнит притягивает иглы, упавшие на пол. Быстро и плавно. И сопротивляться бесполезно… а надо ли сопротивляться? Ведь иначе игла потеряется среди пыли и грязи, вовек пропадет. Он крепко прижал ее к себе. Казалось, что совсем не король дарит ей тепло, совсем не ей это нужно, совсем не для нее. Для себя. Казалось, это она снизошла, допустила, позволила ему удовлетворить свою королевскую прихоть. И все оказалось куда сложнее, куда запутаннее для него. И так же неясно для нее. — Теплее? — горячий шепот опаляет ухо. И черт возьми! Как хорошо, что он не видит ее лица, искусанные в кровь губы, глаза, наполненные слезами и смятением, беззвучные чертыхания и еле сдерживаемые судорожные выдохи. Так отвратно, и совсем уже не ясно от чего. Голова идет кругом — слишком близко, слишком горячо, слишком… если думать, то это ужасно, мерзко, и опять собственное гниение душит поток мыслей. Но если не думать… просто чувствовать. Ощущать теплые руки на теле, ощущать спиной чью-то заботу, страх, когда боятся не тебя, а боятся без тебя. И чувствовать, как пальцы еле заметно подрагивают, не желая отпускать. И снова бьет дрожь. Скорее всего, это просто постоянные конвульсии одной потерянной. Ее лицо вдруг избавились ото всех эмоций, и она ухмыльнулась. — Ты хоть знаешь, кого ты пытаешься спасти?.. — совсем отрешенный вопрос. — Я спасаю… — Чудовище! Я изничтожу всех, я так хочу. Всех до единого, и тебя тоже. Я безумна, Джерар, совсем безумна… — он вздрогнул, услышав ее слова. Она первый раз обратилась к нему по имени. Король выждал долгую паузу, слова просто не находились в его голове. Он совсем не знал, что же дальше, просто действовал по необъяснимому внутреннему зову. — Эльза… ты сама-то… хочешь жить? Рыцарь разорвала их объятие, развернулась лицом к парню, вцепилась в ворот его потрепанной и грязной рубашки и заглянула в его глаза. В этот миг он понял все. Бывает, когда глаза совсем не зеркало души. Когда они — бесконечные темные нити, сотканные из чистого разрушения. Захватывают тебя и уносят под осознание безумия, страха, гниения и боли… будто топят в воде. И там, на самом дне, в бесконечном хаосе, стоит огромная стальная клетка, а из клетки доноситься тихий давящийся слезами голос: — Я вижу галлюцинации, теряю собственное сознание, почти не сплю, ведь во сне они приходят за мной опять, ежесекундно терзаю себя за то, что не могу больше бороться, но остановиться я тоже не могу, нет сил отказаться от потери рассудка. Это моя огромная гонка, понимаешь? — трясет его за ворот кофты и шепчет в самые губы, — но я разбилась еще где-то в начале… по-моему глупый вопрос, хочу ли я жить… Она криво усмехнулась, отпуская короля. Это бесконечной упадок воли, абсолютный ноль силы, стопроцентная гибель разума. Жирная точка уже поставлена. …Сейчас она стала пустой… Бывает, когда вмиг оглупел. Казалось, что он — добрый и теплый мальчик сможет вытащить ее из нее же самой. Все оказалось куда сложнее, и в мире есть невозможные вещи, есть те, кого нельзя спасти, есть границы его доброты. Но вот их-то он так и не увидел. Но видел под ночным светом луны что-то более необычное: она сидит близко, спокойная, расслабленная, смотрит задумчиво куда-то вниз и, сама не понимая, печально улыбается. И тонкие слезные ниточки обрамляют умиротворенное лицо. Король знал очень много, но не это, не это чувство, не этот космос, не ту, которая перед ним. Ах, да, точно… сейчас она была чем-то похожа на него. Он пригляделся, и ведь правда, где-то там глубоко, под развалинами уже былой ужасающей клетки боязливо начинался теплый закат. Он поцелует ее на этом же поле, она ответит. Она станет понимать, что он лучшее в ее жизни. Он не даст ей поздними вечерами оставаться одной и думать о безумии. Но… после летнего заката всегда наступает ночь. Ночь беспощадна и полна ужаса. А после ужаса всегда наступает ад… Да, так бывает.