Песня заката

      Она смотрела со стены на дорогу. Видеть было так естественно и легко, что даже во сне Аликс понимала, как это странно. Но все равно радовалась и этой лёгкости, и тому, что может разглядывать дымку над горами, начинающийся за речкой лес и арочный мост вдалеке. Она ждала Реми, зная, что он вот-вот должен явиться, и что, хотя его давно не было, с ним все в порядке.       Внезапно, как это бывает во снах, Аликс оказалась уже не на стене, а в подземелье. Тайный ход, конечно же… Реми придет по нему, а не по дороге, где его сразу заметят. Аликс почувствовала прикосновение к плечу и повернулась. Она снова ничего не видела, но темнота хоть и огорчила Аликс, зато позволила сделать то, что давно хотелось: обвить руками шею и прижаться лбом к вороту шерстяной туники. Руки Реми сомкнулись у нее на талии, и это объятие быстро стало слишком крепким. Аликс попробовала отодвинуться, но обнаружила, что Реми ее не пускает.       — Что ты делаешь? Пусти! — попыталась отстраниться Аликс, но одна рука Реми, отпустив ее талию, по-хозяйски легла на грудь и пальцами смяла ее. В гневе Аликс подняла голову, намереваясь ударить, дать пощечину, но лицо Реми неожиданно оказалось выше, чем она ожидала. Улыбка, злорадная и исполненная похоти, ширилась, ширилась, лицо неуловимо менялось, текло, и Аликс в ужасе замерла, понимая… Гильом торжествующе улыбался, зная, что ей некуда бежать, что ее никто не услышит здесь, и никто не поможет…       Аликс проснулась, все ещё отбиваясь от темноты, судорожно нащупала кинжал под подушкой и застыла, лёжа на спине, давая сердцу и дыханию обрести привычный ритм.       Его нет, его больше нет. Их обоих сейчас здесь нет. Она в безопасности.       Нужно действовать на упреждение, а не ждать, когда угроза нависнет непосредственно над головой.       Записи о количестве урожая, что оставил ей Реми, были сверены с цистерцианцами, а вот записи о количестве смердов… Монахи уже дважды выражали желание их увидеть. Аликс приказала сделать ей ещё одну восковую дощечку. Хорошо, что Реми оставил записи, процарапанные на воске, а не написанные на пергаменте, Аликс смогла прочесть их сама, кончиками пальцев, и на их основе составить другой список, более подходящий для отчёта монахам и не отражающий реального количества еретиков, ещё прячущихся по деревням или ушедших в убежище в горах. Запись, сделанную Реми, Аликс спрятала, а новую сложила к записям об урожае и уплаченной десятине. Так ей не придется их искать, когда понадобятся.       Ночи опять стали длинными. Гильом больше не снился, но засыпала Аликс плохо, а просыпалась перед рассветом и начинался назойливый круговорот мыслей: зерно, вино, монахи, наемники…       И тоска по тому, как ярко во сне она ощутила себя зрячей. Аликс вспомнилось, как Реми чертил на ее ладони узоры керамических плиток и как она пыталась, но не смогла их в своей слепоте представить. Попробовала сейчас, но снова цвета и формы ускользали.       Бессмысленно надеяться, что зрение вернется. Но в остальном она может справится и сама. Ведь, в конце концов Реми не делал ничего сложного. Аликс вытянула руку на левую сторону кровати и слегка коснулась ладони пальцами другой руки. Из-за того, что пальцы двигались, тело не расслаблялась и ощущение от прикосновений было другим, но все же успокаивающим, напоминающим о ночах, когда она могла лежать и слушать истории, что рассказывал Реми.       — Госпожа графиня! Приближается караван еврейских купцов. И с ними отряд. Без знамен.       Наконец-то! Обещанные купцами наемники.       — Купцов впустить. И предводителя отряда. Остальные пусть ждут за воротами. Сколько их в отряде?       — Около двадцати.       Немного.       Аликс позвала Магали, и опираясь на ее руку спустилась во двор.       — Как выглядит тот, кто ехал впереди воинов? — спросила Аликс у служанки, пока скрипели открывающиеся ворота и слышался тяжёлый топот копыт въезжающих. — Он стар или молод?       — Не стар и не молод, н-графиня, — ответила Магали.       Больше расспрашивать было некогда.       — Н-графиня, как и обещал, я привез с собой человека, который готов вам служить.       — Кто он?       — Готье д’Оборак, н-графиня.       Он сам вступил в беседу, не позволив говорить от его имени. Голос надреснутый и уверенный. Судя по имени из младших сыновей. Но не рыцарь, рыцари не становятся наемниками.       — Сколько у вас людей?       — Полторы дюжины.       Восемнадцать человек. Ещё бы знать, что они умеют и в каком состоянии.       — Вам приходилось раньше заниматься охраной замка?       — По большей части мы охраняем караваны. В поле держать оборону сложнее, чем за стенами.       Аликс понравился ответ. Без увиливания и уверенный.       — И сколько ты попросишь за свои услуги? С учётом того, что замок оборонять проще, чем караван.       — Стол, возмещение доспеха и оружия и семнадцать золотых монет в год.       — Пятнадцать золотых монет. Когда я увижу в деле, на что вы способны, будет больше.       Сильно торговаться Аликс не стала — наемники нынче дороги, и отряд вполне может уйти, решив, что найдет нанимателя щедрее. Со временем она сможет лучше изучить д’Оборака и возможно предложить ему что-то более ценное для него, но менее ценное для нее.       — Наблюдайте за ним, — приказала Аликс Магали и Югето. — И Ньелю передай, чтобы наблюдал.       Наемников Аликс приказала разместить поближе к оружейной — и чтобы Ньелю было удобнее за ними следить, и что бы они меньше смешивались с крестоносцами.       Она справится. Справится без Реми, потому что его не было, когда она выжила в Вуазене, его не было, когда она выжила в монастыре, его нет сейчас и не будет потом.       Аликс сообщила брату Франциску, что поскольку она восполнила нехватку воинов для охраны замка, то теперь может выделить цистерцианцам охрану для поездки по деревням в поисках еретиков. Кого-нибудь они все равно найдут, но сейчас требовалось, чтобы они убрались подальше от Гельона — подальше от погребов.       — Отправь с ними самых ненадежных, — приказала Аликс Жеану.       И передала монахам укороченные списки, большинство в которых было готово покаяться. Хорошо бы и меньшинство перестало валять дурака и присоединилось, но тут она ничего поделать не могла — угораздило же еретиков запретить себе лгать.       Пришлось проявить недюжинное терпение, дожидаясь, когда монахи уедут. Одного они все же оставили, и Аликс поручила Югето занять его чем-нибудь.       Бочки с вином были пересчитаны и погружены. Погружено было десять, но продадут еврейские купцы от имени графини де Ге двадцать пять. Это Аликс вписала в свои дощечки сама, не доверяя никому. Знают лишь она, купец Давид и нанятый им от ее имени приказчик, которому доверена продажа вина графини де Ге. Аликс не нравилась мысль, что этого приказчика она не контролирует, но Давид не меньше нее заинтересован в сохранении тайны, поэтому можно рассчитывать, что подобрал надежного человека. Хотя это никак не защитит Аликс от того, что приписать ее погребам они могут и большее количество, чем согласовано.       Югето оказалась толковой кастеляншей. Теперь, когда Реми не было в замке, Аликс смогла оценить ее по достоинству в полной мере. Та не сидела на месте, весь день перемещалась по замку, подмечала мелкие, не видимые Аликс детали, давала указания. Благодаря посеянному зерну соперничества между Югето и Магали, Аликс всегда была в курсе происходящего, имея для сопоставления две точки зрения. В этом ей удалось выстроить баланс. Следующей задачей она видела уравновешение мужской власти в Гельоне между Жеаном, д’Обораком и Ньелем.       — Какой-то отряд показался на дороге, — доложил Жеан.       Наемники, которым она отправляла письма самостоятельно?       — Без знамен? — уточнила Аликс.       — Да нет, со знамёнами.       — И?       Молчание. Видимо, Жеан ждал, когда отряд приблизиться и можно будет разглядеть, что на знамени.       — Знамёна папского легата, госпожа графиня, — раздалось наконец.       «Нет. Нет!» — закричало, заплакало в ужасе маленькое существо внутри. Аликс не позволила крику прорваться наружу. Рано или поздно он должен был вернуться.       Аликс стояла во дворе. Снова. Прислушивалась. Торопливые шаги единственного оставшегося в Гельоне цистерцианца, его нервный кашель.       Вот заскрипели цепи ворот, вот послышалось цоканье копыт по мосту. Амори уже видит ее. Стоящую посреди двора с повязкой на глазах. Она знала — он не столько удивился, сколько проснулось любопытство. Опасное любопытство острого и наблюдательного ума.       Ей придется справится и не выдать себя — другого просто не дано.       — Святой отец, — Аликс склонилась в поклоне.       — Дочь моя.       Она кожей чувствовала на себе цепкий, оценивающий и слегка озадаченный взгляд. И держала спину ровно, как обычно.       — Что это значит?       — Мне было видение, святой отец. Богородица явилась ко мне во сне и сказала, что моя обязанность как христианки и супруги — вернуть ослепшего и заблудшего в лоно истинной церкви. Проснувшись, я вспомнила ваши слова о том, что бороться надо за каждую душу и приняла обет прозреть вместе с графом де Ге.       Когда-то давно, когда она ещё мало знала об Амори и верила в слова, он говорил именно это — что надо убеждать, бороться за каждую заблудшую душу, и что именно для этого он ездит на диспуты с совершенными. Возвращая ему его же ложь сейчас, Аликс испытывала лёгкое злорадство, несмотря на всю опасность положения.       — И вы в самом деле желаете, чтобы он вернулся, дочь моя?       — Я желаю, чтобы он вернулся в лоно церкви, святой отец. Вернулся настолько искренне и бесповоротно, что принял бы постриг.       Милосердие бывает жестоким. Да, бывает. И для Аликс это был бы лучший из возможных вариантов. Муж, очистившийся от подозрений в ереси и не претендующий на Гельон. Но чтобы имущество при постриге не отошло церкви, сначала нужен наследник. Тогда Пейран ради сохранения рода с такой жертвой тоже согласится.       Легчайшая усмешка, которую уловил напряжённый слух Аликс, свидетельствовала о том, что теперь Амори понял и оценил ее мотивы, они больше не кажутся ему подозрительными. Аликс подавила вздох облегчения. Это не конец. Далеко не конец.       Амори запросил записи. Не с нее, с цистерцианца, но сути это не меняло. Долгое шуршание пергамента в тишине и невозможность увидеть. Пальцы тянулись потеребить край рукава, но Аликс усилием воли останавливала себя. Он не должен видеть в ней беспокойства.       — Больше смерды не возвращались, значит?       — Думаю, еще часть явится с первыми холодами. Я отпущу нескольких, чтобы они могли рассказать, что покаяние позволяет спасти и душу, и тело.       — Триста душ пропавших еретиков. Покаялось чуть больше шестидесяти, сожжены за еретическое упорство двадцать. Еще не менее двухсот осталось.       Неприятная волна пробежала по позвоночнику. Аликс знала этот тон. Тон, которым он говорил с не справляющимися.       — Часть из них мертва, я предполагаю. Точное число установить сложно, в некоторых деревнях не осталось никого, чтобы опросить, потому не понятно — всех вырезали или часть бежала. Отряд Гильома сжег все деревни на своем пути, и при штурме, как вам известно, тоже выкосили немало смердов. Я велю принести мои примерные подсчеты, если пожелаете.       — Пусть принесут. Жду вас вечером для молитвенного служения, дочь моя.       — Завяжи мне повязку под головным убором, а не поверх, — велела она Магали. — Крепким узлом. И заплети косу потуже.       Головной убор Амори сорвёт, но повязка должна остаться, иначе он поймет, что Аликс ему солгала.       Кинжал из потайного кармана в платье Аликс, готовясь к молитвенному вечеру в обществе Арно, приказала вынуть. Чтобы не было соблазна.       — Приготовь к моему возвращению воду и холсты.       — Слушаюсь, н-графиня.       Перед дверью покоев Раймона, занятых Амори, она задержалась. На долю мгновения. Вошла. Запах благовоний витал в вечернем воздухе.       Амори молился в ожидании ее, поняла Аликс по характерным шорохам у сундука, на который он обычно ставил распятие.       — Присоединяйтесь, дочь моя.       Она подошла и наощупь опустилась на колени. Комната была ей знакома, но возможность его наблюдающего взгляда напряжением сковывала движения. Молитва за молитвой, шепот в вечернем жарком воздухе, полном благовоний. Постепенно затекающее тело и разум, который ведут к смирению и расслаблению. Аликс знала мельчайшие продуманные детали. И знала, что рано или поздно, молитвы закончатся.       — Время усмирения плоти.       Она выдохнула медленно, с болезненной задержкой, чтобы он не услышал этого выдоха.       Мышцы на спине и плечах свело в ожидании удара. Но… вместо прикосновения плети Аликс внезапно ощутила прикосновение к запястьям, которые Амори потянул назад. В чем смысл жеста, она мучительно пыталась догадаться, но отвлекали продолжающиеся касания. На этот раз не рук, а чего-то другого, смутно знакомого. Веревки — пришло узнавание, когда стянутые запястья коснулись друг друга. Ужас жаром толкнул в грудь и следом ударил в голову. И вот тут кожа приняла первый удар. Плеть била с оттяжкой, иногда с паузами, за время которых Арно перемещался вокруг нее. Словно… словно любовался. Дышать было тяжело и от уже проступавшей боли, и от осознания, что руки начинают дрожать. И Аликс поняла, что первое, что необходимо — унять эту дрожь. Она сжала кулаки — не с первого раза, пальцы будто распухли и не слушались, но сжала и мгновенно поняла, что нужно делать следом — нащупать веревку. Нащупать, поймать кончик — ах, почти, ускользнул… Нащупать снова. Сердце стучало в горле в такт ударам, но Аликс заставляла себя вернуться к самому важному — веревке. Так, поймала, теперь дергать, расшатывать… Она чувствовала, как удары учащаются и где-то внутри понимала, что это потому, что Арно прекратил хлестать себя, а хлещет только ее.       Веревочная хватка на запястьях ослаблялась слишком мало, слишком медленно. Ослаблялась не столько из-за усилий Аликс, сколько потому что напитывалась кровью. Касания к веревке стали липкими, и Аликс удвоила усилия, стараясь при этом не потерять равновесие — она стояла на коленях, но уже чувствовала предательские отголоски слабости в коленях.       Внезапно, голову за волосы потянули вверх. «Повязка! Сейчас соскользнет,» — мелькнула испуганная мысль, но следом все ощущения сосредоточились на боли в горле, куда Арно ворвался резко, глубоко и сразу задвигался в быстром темпе, рукой удерживая ее за волосы и не давая отстраниться. Аликс почувствовала, как слезы боли и унижения срываются с уголков глаз. С каждым мгновением становилось все хуже, потому что она слабела, лишенная возможности дышать. Аликс напрягла все тело в попытке вырваться и, когда в горло прорвался воздух, несколько раз хрипло, судорожно вдохнула перед тем, как ощутить виском холод камня и колкость устилающей пол соломы, а следом ещё одну вспышку боли. Последним проблеском угасающего сознания мелькнула мысль о том, что надо встать, но тело ее не послушалось.