Песня заката

      — Н-графиня! Н-графиня! — голос доносился откуда-то издалека, из тьмы, возвращаться в которую не хотелось.       — Н-графиня! — не унимался голос.       До Аликс постепенно дошло, чей он.       — Магали… — с трудом удалось прохрипеть.       Горло и губы саднило.       Попытка пошевелиться отозвалась слабостью и острой болью.       — Поднимайтесь, н-графиня, — Магали тянула ее вверх.       Аликс зашипела, в рот и ноздри ворвался непереносимый запах благовоний, смешанных с запахом похоти. Волоски по телу встали дыбом. Магали права, ей нужно встать.       — Н-графине нужно срочно перевязать спину, иначе она истечет кровью, — по тому, как Магали сказала это, Аликс догадалась, к кому служанка обращается.       Амори ещё здесь. Она напрягла всю силу воли, чтобы сесть. И вцепилась в ладони Магали, поднимаясь, потому что не была уверена, что собственные ноги не подломятся. Она сумела не закричать. Не застонать.       — Сейчас, н-графиня, сейчас, — Аликс пришлось переложить на служанку почти весь свой вес. Боль была адская, но почему-то воспринималась каким-то гулом в отдалении.       Аликс полностью потерялась в пространстве и молча позволила служанке вести себя. Точнее, тащить на себе.       Рука зацепилась за дверь, и сквозь боль Аликс поняла — уже близко, она почти в своих покоях.       Магали довела ее до стола, и когда Аликс оперлась вместо служанки на столешницу, попутно зацепив рукой приготовленный таз для омовения, Магали бросилась запирать дверь изнутри.       Первым делом Аликс превозмогая слабость, принялась смывать с себя запах. Лицо, руки, волосы… Вонь похоти все не уходила, заставляя ее тереть снова и снова, до боли, до слез раздражения в глазах. Аликс была готова содрать с себя ногтями кожу, лишь бы избавиться от этой вони, от унижения и беспомощности, разъедающих тело и разум. Она даже вымыла с щелочью рот и проглотила часть воды со щелоком, пытаясь избавиться от невыносимого ощущения вывалянности в грязи, но боль в саднящем горле и новый приступ тошноты, заставили осознать, что так она делает себе хуже. И, кажется, сходит с ума. Магали… без ее помощи Аликс не справится. И даже не устоять на ногах. Но вместо приближающихся шагов служанки Аликс послышалась какая-то возня у двери. Шепот двух голосов. И один из этих голосов… К обжигающей спину боли добавился едкий, нестерпимый стыд.       — Уйди, — едва выговорила Аликс — слово отозвалось новой волной запаха благовоний и похоти Арно, прошедшейся по нёбу. «Уйди!», — хотела она повторить, но побоялась, что если разомкнет губы, ее скрутит в спазмах сухой рвоты. Аликс замерла, собираясь с силами, чтобы приказать Магали заставить его уйти, чтобы…       Шершавые руки вдруг обхватили лицо, и Аликс почувствовала, как к ее губам с силой прижались губы. Прижались, чуть отдалились и снова приникли. От неожиданности Аликс не сопротивлялась, слишком потрясенная, чтобы осознать, что не имеет права после той мерзости, что позволяла с собой делать совсем недавно… И даже когда мгновение спустя осознала, то не смогла отстраниться. Сквозь огненную волну боли в спине подняв руку, Аликс зацепилась за его шею, уткнулась носом в волосы у виска, жадно вдыхая запахи сырой шерсти и намокшего кожаного поддоспешника, пыли, костра и осенней непогоды. Простые запахи, напоминавшие о жизни, складывавшиеся в запах самого Реми, в запах, отгонявший безумие прочь.       Она чувствовала, как Магали мокрой тканью с щелоком начала обтирать ей спину, чувствовала, как едкость щелока пробирается по краям разорванной кожи вглубь, награждая новой болью и желанием сжаться и кричать. Стиснув зубы, вжимаясь лбом в скулу Реми, руками цепляясь за его шею и плечи, Аликс дышала, с каждым вдохом боясь снова почувствовать убивающий ее запах благовоний и похоти. Делала вдохи с задержкой, постепенно впуская воздух в себя, но ощущала лишь запахи обычной жизни, природы. Казалось, это какое-то колдовство, которое может исчезнуть так же внезапно, как появилось. Аликс то осмеливалась вздохнуть полной грудью сквозь боль, то снова болезненно задерживала дыхание и все время цеплялась за Реми, опасаясь, что, если отпустит, полный благовоний кошмар вернется. Она чувствовала пальцы Реми на своем запястье, чувствовала поддержку в том, что он оставался рядом, и была слишком слаба, чтобы отрицать, как сильно нуждается в этой поддержке.       Лишь когда Магали перешла к перевязке, Аликс вспомнила, что все это время оставалась полуобнаженной. Ленты холста плотно окрутили тело от плеч до талии, а поверх Магали натянула свежую рубаху. Старая сползла по бедрам, когда Аликс, опираясь на Реми, встала. На мгновение вернулся стыд, но его быстро затмила боль, едва дело дошло до того, чтобы лечь.       От боли Аликс чуть не захныкала, но вовремя стиснула зубы. Пара вскриков все же вырвалась, пока ей не удалось вытянуться на животе, в единственно доступной позе. Она опять схватилась за руку Реми, хотела притянуть его ближе, но ближе не получалось, не пошевелившись, а шевельнуться означало невыносимую боль. Лежать без движения, впрочем, было ничуть не легче — резкая боль сменялась ноющей, пульсирующей, отдающейся в висках, кончиках пальцев и по всему телу. Хотелось плакать, скулить, грызть что-нибудь, и Аликс стискивала зубы, не желая оказаться еще слабее, чем сейчас.       — Надо выпить сонный отвар, — прозвучал над ухом голос Реми.       Перед этим скрипела дверь, значит, он послал Магали за отваром.       — Нет, — выдавила Аликс и заставила себя приподнять голову. — Нет.       Нет, потому что тогда она будет лежать бревном, а он… может натворить что угодно, и Аликс будет не в состоянии помешать, предотвратить.       — Не издевайся над собой. Тебе надо уснуть, — сказал Реми, ладонью, прошедшейся по волосам, побуждая Аликс опустить голову назад на подушку.       Она чувствовала, что сил сопротивляться надолго не хватит… но сдаваться не желала.       — Я выпью, если ты пообещаешь, что останешься здесь, в комнате, пока я не позволю тебе уйти.       А она не позволит, пока Арно в замке.       — Я останусь до тех пор, пока ты не согласишься с тем, что мне надо уйти.       Аликс не ожидала, что Реми уступит так легко. И во избежание подвоха потребовала:       — Поклянись.       — Клятвы — пустое сотрясение воздуха.       — Ты еретик?! — от изумления Аликс снова приподняла голову.       — Я здравомыслящий человек.       — Ты еретик!       — Тебя больше всего волнует сейчас именно это?!       Она выпила сонный отвар и улеглась, крепко держа Реми за руку. Боль отступала очень медленно, так медленно, что Аликс временами казалось, что она просто к ней притерпелась, и никакой отвар не действует. Слух уловил песенку, которую Реми напевал тихо, почти шепотом. «Дремлет лес, дремлет река, спит трава у родника, звезды спят и ты усни»… Колыбельная на провансальском — поняла Аликс, вслушавшись в слова.       — Я не маленькая и не слабая, — прошептала она, устыдившись, что ее утешают и усыпляют словно ребенка.       — Ты сильная и храбрая. Спи.       Возможно, последние слова ей послышались. Или приснились, потому что следом Аликс провалилась в сон.       Следующие несколько дней Аликс помнила смутно. Их застилала пелена из боли, сонного отвара и слабости. Магали с Реми помогали ей подняться для перевязки, кормили, укладывали снова. Аликс понимала, что так лучше, что надо перетерпеть, пережить. Пока разорванная плоть не затянется, не перестанет кровоточить.       Но лежать на животе было невыносимо тяжело. Попытки повернуться хотя бы чуть-чуть оборачивались пыткой. Аликс стискивала зубы, ругалась, рычала. Вцеплялась в руку Реми.       — Хочешь, походи немного. Будет легче.       Легче становилось. Ненадолго. Пока ноги не начинали подгибаться от слабости.       Тогда Реми сажал ее и говорил:       — Поешь.       И она ела. Яблоки, вяленое мясо, виноград — что-то, что можно было съесть без ложки, заедая хлебной лепешкой. Он наливал воды и подносил миску, помогал ей удержать её в руках. Поднимать обе руки, чтобы сделать глоток, было тяжело и больно.       Потом она снова ложилась, и Реми тихо рисовал на тыльной стороне ее ладони слова, узоры. На тыльной потому, что лёжа на спине ей трудно было развернуть руку ладонью вверх.       Она засыпала, чувствуя, что он сидит совсем рядом, а не на другой половине кровати, как раньше. И Аликс позволяла — в том, что он делал, не было унижения. И потому что ей нужна была забота.       — Знахарь сказал, в замок не придет, пока тут монахи. Он дал травы, чтобы добавлять в воду при омовении ран, и травы на случай, если поднимется жар, — разбудил Аликс шепот Магали.       Служанка шепталась с Реми на провансальском.       Аликс с вечера немного лихорадило, и пока она спала, эти двое очевидно посылали к деревенскому знахарю. Кого, интересно? Кто ещё теперь знает?       Несколько дней забытья для нее — слишком большая роскошь.       — Кто ходил к знахарю? — спросила Аликс.       — Югето, н-графиня.       Она спала на животе, мучалась болью, но помнила главное — Амори ещё в замке. А Реми всё ещё рядом, в ее покоях.       — Если он захочет войти… — На самом деле не «если», а когда Арно соберется посмотреть на произведение своих рук. — Если он войдёт, спрячься. В отличие от меня, ты можешь видеть, куда лучше.       Реми молчал. Для верности, Аликс сказала о том же Магали. Девчонка поняла без дополнительных пояснений.       И когда в дверь постучали, Аликс начала подниматься сама, не дожидаясь помощи.       — Н-графиня, — подхватила ее под руку Магали.       — Реми? — одними губами прошептала Аликс.       — Уже, — так же ответила служанка.       — Дай плащ, — приказала Аликс.       Пока Магали неуклюже набрасывала плащ ей на плечи, Аликс, вцепившись в стол, боролась со слабостью.       Она услышала, как дверь отворилась и Амори вошёл лёгкой походкой, от которой лишь шелестели ткани его одеяния и тихо позвякивала цепь. Он остановился шагах в трёх от Аликс, и холодный пот проступил по коже от ощущения его взгляда.       Она не должна терять равновесие, довольно и испарины.       — Дочь моя, как вы себя чувствуете?       — Лучше, святой отец, — ответила Аликс и уловила хрипотцу в собственном голосе. Она бы прокашлялась, но уже знала, как это больно.       Шорох движущихся одежд переместился в сторону, потом за спину. Он обходил ее, как тогда… с плетью в руках. Непроизвольно Аликс сглотнула.       — В своем молитвенном усердии я излишне… Увлекся умерщвлением плоти.       Она ничего не ответила. Согласиться, что это излишек усердия, не позволяла боль, оживающая при малейшем движении, не согласиться же означало бросить вызов.       — Мне жаль покидать вас в таком состоянии, дочь моя, но священный долг христианина и слуги церкви превыше остального. Надеюсь, что найду вас в добром здравии по возвращении. И что вы продолжите молиться о душе совращенного ересью супруга.       Аликс склонила голову в жесте согласия и покорности. Она продолжит залечивать рубцы и молиться, только бы он покинул Гельон.       Едва Амори вышел, она приказала Магали проследить и сообщить, как только кавалькада с папским легатом во главе выедет за ворота. Впрочем, Аликс и сама услышала через закрытые ставни, как Амори спустился во двор, как лошадиные подковы застучали по камням двора и заскрипела цепь, поднимающая ворота. Только тогда она позволила себе осторожно сесть, освобождая от груза подгибающиеся ноги.       — Излишне увлекся умерщвлением плоти.       Голос Реми, повторивший слова Арно, был не просто неприятен, он пугал — ведь Аликс помнила, что он сделал с Гильмом.       — Ты же понимаешь, что, если со вторым по счету папским легатом что-то случится, весь юг сравняют с землей? — спросила она.       — Понимаю, — отозвался он. — Чего я не понимаю, так это почему ты позволяешь ему делать это с собой.       Вот теперь внутри волной поднялось унижение. И злость.       — Такова цена за то, что Гельон остается у меня в руках. Неужели не очевидно?!       — И как долго ты собираешься платить такую цену вместо того, чтобы договориться с Раймоном?       — Это происходит редко, и в остальное время я свободна и сама себе хозяйка. А что сделает твой брат, если я верну Гельон ему? Запрёт меня в темнице или монастыре до конца дней, чтобы выдавать за графиню свою деревенскую девку! И это еще при условии, что ему удастся замок удержать.       — У тебя есть Вуазен.       — Нет у меня Вуазена! Вуазен есть у моего отца, и до его смерти мне там делать нечего и ничего не принадлежит. И это не призыв его отравить, имей в виду!       — Ну тогда, если в один из следующих редких визитов Амори забьёт тебя до смерти, можно будет утешиться тем, что в остальное время ты была сама себе хозяйка.       — В остальное время я свободна! И это не утешение, это самое ценное…       От переполнявших ее чувств Аликс закашлялась. Кашель болью отозвался в спине.       — Прости. Я не должен был так с тобой разговаривать.       — Я не должен был так разговаривать с вами, госпожа графиня, — дополнила разозленная Аликс его извинение.       — Простите, госпожа графиня, — раздалось после мгновения молчания. — Я не имел права так с вами разговаривать.       Тон этого извинения вдруг отчётливо напомнил Аликс, как Реми смотрел на нее, когда она ещё была зрячей и предложила выпороть его во дворе за отказ петь плотникам — с глубоким сожалением. Сожалением не о своих словах — о ней. И тогда, как и сейчас, её это только разозлило. Потому что не имел он права так на неё смотреть. Так с ней разговаривать. И потому что ее не должно было трогать его сожаление.       — Думаю, вы согласны, что мне стоит покинуть ваши покои.       Она помнила, что взяла с Реми обещание не покидать ее покоев без ее согласия, и кивнула.       Он вышел, но легче не стало.       Она уже находилась на грани изнеможения тела, но разговор с Реми разбередил еще и душу. Не было ничего более унизительного, более стыдного, чем осознание, что он знает. Когда знала только она сама, это можно было как-то скомкать и запихать подальше, в самый темный уголок памяти. И бороться дальше.       А теперь…       Теперь он считает, что она это позволяет. Что она может это отменить, но по какой-то причине предпочитает продолжать. Смеяться было так больно, что Аликс не поняла, отчего из глаз потекли слезы. Реми думает, что она вольна уехать в Вуазен или вольна заключить договор с Раймоном — и все это прекратится?       Да что он знает о воле?! О свободе?! В его представлении свобода — возможность нищенствовать, бродяжничать и побираться. И то, недалеко, насколько позволяет ошейник, накинутый хозяевами, которых этот кретин предпочитает считать братьями. Наверняка побежал уже доносить до Конфлана важную весть. Ради этого втирался в доверие, изображал… любовь? дружбу? неравнодушие? Что?       Спина чесалась и ныла невыносимо. Хотелось то ли плакать, то ли разбить что-нибудь, то ли содрать зудящую заживающую корку, чтобы снова потекла кровь.       Аликс дошла до стены и там замерла. Несколько раз ударила по камню кулаком, вслушиваясь в боль, успокаиваясь.       Она всегда была сильной. Сама. А надеяться на кого-то — это слабость и несвобода.       Реми больше не пришел, а Аликс о нем не спросила. Магали старательно и долго пытала ее перевязкой, потом горьким травяным отваром. Горечь отвара на языке отдавала предстоящими ночными мучениями от невозможности сменить позу. Аликс слезла с постели и принялась изматывать себя метаниями по комнате.       — Да любит он вас, видно же ж… и вы ведь так беситесь, потому что тоже… — послышалось бормотание.       — Что я «тоже»? — угрожающе уточнила разозленная Аликс.       — Ничего, н-графиня, — испуганно встрепенулась Магали. — Я ничего не говорила.       Испуг показался Аликс недостаточным, а дерзость служанки, осмелившейся рассуждать себе под нос о поведении госпожи, — чрезмерной. Поэтому Аликс промурлыкала на уровне еле слышимости:       — Велю выпороть и отдам замуж за Жеана.       После чего, по наступившей тишине оценив произведенное на Магали этими словами впечатление, поинтересовалась:       — Тебе что-то послышалось?       Дерзкая и наивная дурочка. Это только в песнях и поэмах злодея рыцарь пронзает мечом, а прекрасная дама в награду дарит ему венок и поцелуй.       А в жизни… в жизни…       — Где, черт возьми, носит Реми? — раздражённо поинтересовалась она утром.       — Он был с Ньелем в оружейной, н-графиня, — ответила Югето. — А потом даже не знаю.       Значит, он не ушел из замка.       — Так узнай. И передай, что я приказала ему подняться в покои н-графа.       — Югето сказала, вы желали меня видеть, госпожа графиня.       Желала, но не для того, чтобы он вот так отстранялся.       Почему она должна объяснять ему что-то, оправдываться?! Он же все видел! Видел столько, что до конца жизни при мысли об этом она будет сгорать от стыда и ярости. Видел и ничего не понял, выходит. Ничего!       Аликс захлестнули злость и горечь. Она била его кулаками по груди, по плечам, била сквозь собственную боль в спине и плечах и, задыхаясь, повторяла «Думаешь, все вот так просто, да? Вот так просто?!». Реми не сопротивлялся и молчал какое-то время. Потом перехватил ее запястья, опустил руки и переплел ее пальцы со своими. Прикосновение его кожи между пальцами ощущалось неожиданно теплым и таким непривычным, что Аликс замерла.       — Я не могу тебя сейчас обнять, не задев спину, — сказал он.       И Аликс затихла, уперевшись лбом в его скулу. Ее злость выдохлась, сменившись всепоглощающей усталостью.       — Ты не понимаешь, — прошептала она уже без прежней ярости.       Так хорошо. Не слишком близко и не слишком далеко. Пока она стоит вот так, ничего плохого не случится.       Она закрыла глаза, наслаждаясь неправильным и невозможным ощущением безопасного убежища, по которому втайне тосковала до сумасшествия.