Кислота

С у щ е с т в о. Они называют меня зародышем. Они видят меня личинкой, слезящиеся глаза, и яд из жала разливается по организму. Разливается по организму. Разливается. Метаморфозы червя. Сплющенный, выдавленные кишки под чужими пальцами. Это не страшно, это просто насекомое. Убейте. И возродите. И убейте опять. Я умоляю вас, не заставляйте меня вырывать свой язык. Мне не больно. Это всего лишь кости. Мне не больно. Застывший хребет. Керамические зубы. От ветра появляется скребущее кислое раздражение. Тело отказывается принимать атмосферу. Ключевое слово – отсутствие. Планета вращается бешеной скоростью благодаря своей эгоцентричности, превращая бока в коросты, а вы не видите грязь под собственными ногтями. Вы не видите. Вы. (не смей прикасаться к моим легким!) Пожалуйста, не слушайте. Что-то отвратительное. Обида сожжет желудок. Улыбайтесь, улыбайтесь, а затем улыбайтесь снова. Оно не найдет выхода – только треснувший разум и дебильная физиология. Они молчат! Они хотят моей кожи. Пожалуйста, умирайте, умирайте, а затем умирайте снова. Бесполезно. Уродливый непрекращающийся танец, аккомпаниатор играет отрубленными руками. Вы ведь даже не хотите послушать. Только, умоляю, не врите, я не умею расплющивать органы. Пожалуйста, не слушайте. (та сгнившая муха, балерина в музыкальной шкатулке, вращающаяся вокруг своей оси) Пожалуйста, не смотрите. (по лицу предводителя маршируют войска и развивается половой тряпкой флаг) Пожалуйста, отойдите. (мошки прилипают шершавыми животами к свежеокрашенным доскам) Не надо. Даже не трогай меня, ублюдок. Даже не прикасайся ко мне своими погаными словами.

***

Учись считать до десяти до тех пор, пока не превратишь свой язык в онемевший кровавый обрубок. Возможно, его глаза были гораздо уродливей, чем мне тогда показалось. Я не хочу отрицать того, что может быть, они просто расплавились и потекли по его лицу, застывая хлопьями. Может быть, у него вообще не было глаз. Но колючим терпким сном наяву стал этот мгновенный режущий страх в его взгляде. Он стал немым в одно мгновение, ослеп и ободрал всю свою кожу. Это продолжалось ровно одну секунду, но я уверен, по-другому и быть не могло: Джерард отпускает мою руку. Дверь раскрывается, потрясающее в своей отвратительной реалистичности ощущение запаха клейких масс дерьма и блевоты, это муха, чувство смерти в костях. Этот Мистер Беккер вызывает желание помыться. Он липкий. Это вся его липкая атмосфера. Как клещ, у него клацающие жвала, и красные опухоли. От него возникает горящее раздражение, аллергическая реакция. Он всего лишь делает вздох, а тебе уже хочется разбить свое лицо в кровь об парту. Я скашиваю глаза, вниз на подрагивающие руки и вакуумную тишину. Прогрессирующая инфекция, Джерард не шевелится, глаза будто выколотые впадины. Как игра: не нашел – ищи, ищи внимательней. Преподаватель садится, тело обмякло, стены, потолок, природа и осколки ногтей – все превращается в душащий серый цвет. Это красиво, если ты слепой. Мистер Беккер громко прочищает горло (кхр-кхр-кхр!), и причавкивая, он открывает рот. Джерард дергается. Джерард впивается в свою ладонь ногтями. - Я бы хотел сделать объявление. – как варенье, тошнотворно сладкое варенье. Противный и льющийся голос директора создает ужасное впечатление, что сейчас он накинется и расцелует вас, улив слюнями всю свою же скользкую морду. Я поворачиваюсь полу боком. Джерард сидит, прикрыв глаза, подрагивающий, но это не страшно, ведь мне обещали, что кометы и астероиды скоро уничтожат тут все в ближайший миллион лет. Он кусает губу, руки на коленях, нога дергается. У него нет лица. - Я организовал вам замечательное мероприятие! – я чувствую, как органы просятся выйти наружу хоть через задницу, хоть через глотку. – Мы отправляемся в поездку… Он прерывается, насупившийся кабан. Я слежу за взглядом мистера Беккера – Джерард широко открыл глаза, прожженные дыры, страх и ненависть, застывшая восковая фигура с немигающим взглядом. В глазах Господина Директора вспышкой появляется злобный страх, а затем его лицо опять превращается в мясистое желе, сальное и скользкое, туда можно с легкостью воткнуть палец. Они молчат, но они говорят. Они говорят «мы следим выцарапанным взглядом из-за угла». Они говорят «только не здесь». Они говорят «ты и понятия не имеешь». Это длится пару секунд, но кажется, будто мозги Джерарда сейчас узорами украсят меняющие цвет стены кабинета. Мне лишь хочется нажать на курок. Заткнитесь, заткнитесь, заткнитесь! - … мы отправляемся в поездку. – кабанчик молчит, уставив каменный взгляд в пол. Тупой и непонимающий. Он снова поднимает голову и снова улыбается так, что хочется руками выдернуть ему все зубы. – Мы отправляемся в поездку в лес. - Это поучительное мероприятие. – говорит он. – Священнослужители храма Богоматери Гваделупской согласились сопровождать вас . – он покусывает свои губёшки и продолжает улыбаться. – Святой отец Говард и Святой отец Доминик будут вашим эскортом в этот прекрасный день. Они начинают спрашивать что-то. Насмешливо, искренне, с присущим ситуации раздражающим идиотизмом, они говорят и говорят, и в такие моменты я благодарю мир за то, что не могу узнавать их лиц. Я не вижу их глаз, и, сядь они завтра рядом со мной с зияющей гнилостной дыркой вместо носа, не думаю, что хоть что-нибудь заметил. Тонкий голос пищит. Он спрашивает, неужели нас будут наставлять на путь истинный? (неужели он и вправду не просто коммерческий ход?) - Именно, солнышко. – мистер Беккер вытирает раскрасневшийся нос. – Наставлять на путь истинный. – он противно хихикает. - Поездка состоится в следующую пятницу, через две недели. А пока, - Джерард раскрывает подрагивающие веки, и я замечаю на его губе кровь. Будто под разрядами электричества, его мелко трясет, и их зрительный контакт как оголенный провод в одном миллиметре от воды. – А пока будьте хорошими, детки. Он выходит, а Джерард опадает на стуле, разложение, кусочки, клочки и опилки. Кажется, что он зарыдает сейчас, выплакивая вместо слез все свои сломанные кости, или сядет, улыбнется, и скажет: «Я люблю природу, знаешь» И тогда я смогу ответить: «пожалуйста, рви свои губы, если тебе от этого легче» Я смогу сказать: «ты засмеешься без слез, стоящих в горле только тогда, когда от твоего тела останется растерзанный кусок мяса» Но он сидит, пялясь на мои руки, сложенные на парте, пустым взглядом, и не шевелится. Будто все ниточки обрубили, и он обездвижен, обезволен. Танец с ножницами. Это крик задохнувшимся горлом, залитыми кровью легкими: «не смейте меня жалеть! я всего лишь убит». Не смейте меня жалеть, я всего лишь расщеплен на молекулы. Не смейте меня жалеть. не смейте Не смейте меня жалеть. Каждый день, каждый час и каждую минуту – они готовы умирать за это раз за разом. Страшно лишь первую вечность. Не смейте меня жалеть. Я найду, чем дышать. Разорвите мне запястья ржавыми гвоздями, и заставьте вонзаться миллионы деревянных заноз в спину, и пусть капля за каплей, прямо со лба на мои ребра стекает кровь, но только любите (любите!) любите меня!

***

Когда они взаперти, мы открываем двери тюремных камер, чтобы они умерли от страха свободы, и неизвестного, и яркого солнечного света. Все тихо выходят из класса. Зима иссохла, отступила. А ветки продолжают ломаться и пробивать землю. Танцуйте, танцуйте, ломая шеи им. Танцуйте, танцуйте, ломая шеи нам. Джерард плетется за мной, последним. Сплющенная мошка на ладони. Тишина протыкает барабанные перепонки, рвет, рвет сплетение за сплетением. Удар звуковой волны и оглушение. Плач и продолжай плакать, если в этом твоя вера. Я врезаюсь лбом в накаченную гелием и салом грудь директора. Меня передергивает, его движения – шевеления опарыша в самом мясе языка. Я резко отстраняюсь, для вида бормоча в зубы какую-то кашу. Мистер Беккер прочищает заржавелое горло и отодвигает меня к стене своей потной лапой. - Эй. – Джерард резко, выйдя из транса, поднимает голову на сиплое коровье мычание Господина Директора. – Пройдем со мной в кабинет, - он поджимает губы, косясь на меня. – Джерард? Можно увидеть, как образуют мгновенные не то радиоактивные, не то попросту разлагающиеся сплетения кишки Джерарда, и все жизненно необходимые органы иссыхают, как изюм. Он тихонько кивает, и только позвоночник проволокой скачет по телу. Пробивайте их кожу. Рвите, умоляю, рвите, рвите её! - Фрэнк. – он тихо выдыхает, поднимая на меня полные мольбы глаза. Мистер Беккер поджимает сухие полоски губ, разворачиваясь, и дробит пол по направлению к темной лестнице с густым воздухом. Все, чего мне хочется, это сказать – иди к черту. Мне не нужны твои проблемы, мне не нужен твой кислород. Мне не нужен. И опустив голову, я тащусь вслед за Его Перебитым Позвоночником. Так не позволяй себе больше дышать. не. позволяй!

***

Всю мою жизнь, мне никогда не было страшно засыпать ночью. Я никогда не боялся темноты, я ненавидел её. Я ненавидел удушье. Мое горло срасталось каждый раз, когда я мечтал закричать. Я расцарапывал себе лицо поломанными ногтями в кровь, его маленькие остатки. Тени влипали своими грязными оскольчатыми позвоночниками в темные стены (а мне отвечали – ох, как тривиально). Она сказала – у тебя инфекция и разукрасила мне щеки серной кислотой. Она сказала – у тебя инфекция пока меня выворачивало от страха, каракатицы и многоножки танцевали по потолку. Мне хочется плеваться своими зубами каждый раз, когда я чувствую подступающий к горлу сон. Я бы провел всю свою жизнь, склонившись над унитазом, старательно выворачивая желудок на изнанку. Что за смерть. Что за драма. Она сказала – мальчик мой, ты болен и излечила меня, превратив в сморщенный уголек. Она сказала – мальчик мой, ты болен и сожгла мои губы. Я был рожден стариком. Опухший, розовый и улыбающийся младенец – через пару секунд в этом мире, мне сразу же приспичило умирать. Дети плачут, громко и несчастно плачут, когда рождаются. Шерстяное покрывало кровати отвратительно покалывает шею. Я уставился в потолок, трещины бегут мертвыми венами. Опустевший организм в слоях штукатурки. Мистер Боров прогнал меня прочь, со своим чертовым лоснящимся злобным взглядом и мелким тяжелым дыханием. Он сказал «иди в свою комнату, Фрэнк», и толкнул перед собой в кабинет Джерарда, захлопывая дверь. Взгляд выброшенной на мороз собаки – он был оцепенелый и взрывающий, так смотрят животные на скотобойне в последние секунды своей жизни. Джерард, идущий на гильотину с уже отрубленной головой. Я закрываю глаза, выдыхая. Эти твари не дают мне выбора. Голова на плахе, доски ласкаются миллионами заноз, и лезвие все ещё в одном миллиметре от кожи шеи, достаточно лишь вздохнуть. Эти твари не дают мне пошевелиться. Снег под порывами ветра бьется в эпилептическом припадке, и все слишком громко, слишком громко, слишком громко… Черный мир за окном и холодный желтый свет в комнате. Прошли часы, прежде чем мои ребра перестало так зверски сводить. Тихо и ещё тише, приглушенным звуком в коридоре раздается шарканье подошв, громче и ещё громче. Я приподнимаюсь на локте, свитер петлей стягивает горло, и в двери появляется Джерард. Стеклянные вены на шее, он тяжело рвано дышит, втягивая ртом воздух, поджимая губы. Его зрачки сфокусированы ни на чем, пошатывающееся тело и судорожно дергающиеся пальцы. У него чертово головокружение. И я вынужден встать, схватить блядского Джерарда Уэя за его блядские плечи, пока он наваливается на мои кости всем своим весом, тряпичной куклой. Он открывает рот сухими вздохами, как рыба, силясь что то сказать, пока я тащу его через комнату на его кровать. Он падает, ударяясь затылком об стену с порванными обоями, и, только я встаю, вонзается мне в запястье ледяными пальцами, притягивая назад. Пульт и кнопки. Если бы я только знал, что с этим делать. Его подушечки прожигают кожу до мяса, и Джерард поворачивает на меня голову, раскрывая запекшиеся кровью губы. - Фрэнки. – он дышит, вынуждая меня мечтать задохнуться. – Умоляю. (…и содраны. содраны в кровь.)