Кислота

Мама-мамочка, не убивай меня. Это все, о чем я тебя прошу. Нет, конечно, не подумайте, никому бы никогда не пришло в голову (даже если так, бросить), что Джерард Уэй был из этих. Ну, голубым, понимаете, пидором. И несмотря на то, что конечности были кукольными, искусственность нарочитой, было в нем что-то, от чего каждый с полной уверенность мог заявить, что парень не гомосек. Мудак, возможно, уебок, сволочь, псих и полный моральный урод – возможно! Но, только, я вам говорю, не педик. Метастазы, наслаивающиеся там, где даже нет опухоли это не явление, а статистика. Эти секунды внутри секунды, когда кости сухо скрипят от ржавчины. Конечно, должно быть не так, никто и не спорит. Никто не знает, что делать, когда час за часом выворачивают собственные органы. Понимаете, относительность. Ебаная относительность! Тот парадокс круговорота зависимостей. Просто у Единой Святыни были те деньги. Конечно, не так, чтобы до задницы, никто и не говорит. Нет, но их было достаточно. Вполне достаточно для того, чтобы стоить спора. Даже более чем. Десяток непросроченных пропусков в город. И та коллекция журналов с порнографией. И ствол. Сияющий гладкий пистолет, переносной алтарь Единой Святыни. Умоляю, не обижайся, это просто то, как работает спусковой курок. Пиф-паф, а затем снова пиф-паф. Как задыхающиеся насекомые, оглохшие от стрекота своих конечностей. Им скучно, а затем им скучно, а затем им просто скучно. Религия в традиционном представлении не нуждается в Дьяволе. На самом деле, мы просто тратим лишние силы, создавая себе Ад. Нам было бы достаточно и упивающегося своей уникальностью Господа, в роли вечно пьяного отчима. Признайтесь, мы не нужны ему, мы мертвый груз. Однообразность Небесного покоя способна свести с ума, а Бог и есть Дьявол. По сути, это нечто вроде непрекращающейся ебли прямо в тугие липкие глазницы. Сама суть педофилии – отец, и его миллиарды нелюбимых приемных сыновей. Признайтесь, это восхитительно. Трафарет, раскраска – прототип жизни по принципу «обведи и разукрась». Поэтому, даже не удивительно, что их так заводит вся эта афера со священником. Все понимают – ничего страшного, ведь в итоге порнография, пушка и штука баксов. Спросите кого угодно – педик ли Джерард Уэй, и в ответ они будут готовы плюнуть вам в лицо. Мама-мамочка. Убей.

***

да, конечно, эти стигматы подделка. разве не видишь, мой дорогой? вместо крови хлещет торжество. и все те раны, что они так трепетно тебе преподносили: бутафория. так дешево трогательно, и непримиримо гадко. с отверженность, присущей лишь рефлексии, дышать значительно легче, когда рот набит собственными костями. со стоицизмом, присущим всем идиотам.

Начнем с того, что быть Богом – это уже эгоизм.

Его тело, казалось, все функционировало, а он никак не мог отдышаться. Истории плохих взрослых и несчастных жертв: до тех пор, пока ты ребенок, мир готов принять всю вину на себя. Но ты вырастаешь, и сердце становится мало. Эта жизнь – это жестокая измена петле. Концепция маленького идеального мира действует только на схеме, но если пялиться очень долго, то прекращает и там. Если бы я был художником, я бы давно все понял, но (и я так благодарен Богу) я ненавижу рисовать. Гении оказываются на Голгофе лишь затем, чтобы со своего креста нассать на весь мир, так быть ничтожным во имя великих людей чудовищно оправдано. Та сводящая с ума разница между трупным ядом и его музейной привлекательностью. Джерард улыбается, выходя на разреженный воздух, контур тощей шеи и синеватых запястий линией врезан в небосклон. Он смотрит на меня прищуренными от солнца глазами, все так же усмехаясь: - Пойдем? – на улице тот колючий холод, который сдирает с тебя кожу живьем. Его трагедия в том, что он до содрогающихся костей ненавидит и боится смотреть в зеркало, но влюблен в свое отражение. Потому что это страшно, очень страшно, поднимать к стеклу глаза. Так он все больше влюбляется в себя каждый раз, когда видит, что у него вообще осталось отражение. Знаете, кукольный театр. Представление, однажды не способное впечатлить и одной трети детишек в зале, а потом лишающее сна взрослых. Марионетки с руками в своих задницах. Со своими же собственными руками. Это так, фигурально выражаясь. Их тут скопища, муравейники народу. Мой взгляд раздваивается, рои и маленькие клубочки людей. Чувствую ли я себя отвратительно? Неправда. Я чувствую себя, как астронавт без скафандра в космосе. И где бы я не засыпал, мне всегда казалось, что под обоями роятся осы. пчелы и шершни - внутри стен миллионы мух: «Сладких снов, мой милый. Надеюсь, ты завтра не проснешься» - Фрэнки? – он приподнимает брови. Челюсти работают, перемалывая затвердевший от холода комок жвачки. Он встряхивает рукой с тонкими фиолетовыми прожилками волосы, и мягко поводит плечом. – Эй, пойдем. Каждый будет одержим тобой, приставь ты ему дуло к виску. Каждый полюбит тебя и тебя единственного. Этим детям плевать, куда сейчас садиться. В автобусы, самолет, заполненный взрывчаткой или на катафалк – поверьте, в итоге они не почувствуют никакой разницы. Разрежьте себе, блять, вены, вгрызитесь в сочное мясо и рвущуюся кожу (это-было-частью-игры) лезвиями – изображайте что хотите. Умирайте, если это вам вдруг так по душе. Передайте мамочке привет. Она будет рада. (разве вы не замечали? она прокусывала себе щёки, пока вы болтали. она ненавидит вашу блядскую правду) Дети с помойки, мечтатели липкого асфальта. За чашкой чая, мамочка всегда найдет, что рассказать другим: они хотят быть спасёнными лишь потому, что были выращенными беспомощными. Хребет – пустой звук для них. Внутри позвоночника, очевидно, желе. Джерард тянет меня к распухшим автобусом за рукав пальто. Вся его уродливость недоступна для меня. Вся его уродливость умещается на одном квадратном сантиметре. они-запутались-в-своих-же-кишках – поколение тенденциозно. И если бы то, что я слышу, замолчало лишь на секунду, я бы ненавидел эту тишину, как ненавижу этот станочный шум. Я стою на месте, пытаясь проморгаться от режущего света. Недавно они выяснили, что на солнце холодно. Джерард оборачивается, приподняв брови, протягивает руку и задевает пальцами черепаший панцирь ладони. Фрэнки? Фрэнки забыл (идиот) дома вытащить из легких осколки ребер. Не можем ли мы вернуться назад? Вспомните этих ободранных до костей щенков на морозе. Если вы возьмете их на руки, они не оближут ваши ладони – они раздерут их в мясо. Очередь на автобусы застыла на мертвой точке, Джерард накручивает на палец свои волосы, косясь на меня. Просчеты в микродвижениях, ошибочное и бессознательное. Он – немножко хуже, чем глист, жрущий мой пищевод. Цивилизация идет против рефлексов. Ты просто должен принять, что они всегда будут лучше тебя. Идолопоклонничество – просто адекватная реакция, оптимальный вариант. И, как животное, я польщен. и лишь слегка разочарован, как Бог. - Кто остался? Джерард резко разворачивается на меня, прикрывая глаза и усмехаясь, прикусывая щеки изнутри. Его шершавое распахнутое пальто закрывает мне горизонт, и ледяные посиневшие кисти ложатся на его бока, сминая складками свитер. Я успеваю увидеть, как он скрещивает пальцы и отворачивается. Колоратка врезается в выпирающий кадык, и я вижу лишь то, как он поднимается и опускается. Вдох – выдох. Выдох – вдох. - Святой отец Доминик. – Джерард сжимает протянутую руку, и она идет белыми прожилками. Я знаю, что все сработает. Они знают, как змея, он феноменален. Джерард заводит руку за спину, и, хватая меня за плечо, подтаскивает, а потом пальцы соскальзывают. Матово-черная рубашка Святого Отца заправлена в узкие брюки с утянутым ремнем, и высоки треугольные скулы настолько острые, что я хочу разбивать о них кулак снова и снова. Джерард улыбается, щуря глаза, на щеках появляются ямочки. - Джерард Уэй. Прекрасно выглядите, но, вам не холодно, Отец? – он наклоняет голову, губы сжаты в ухмылке. Мудак от церкви приподнимает брови и хмурится, поднимая взгляд на Джерарда. Джерард улыбается. Его язык проходится между губ. Джерард заправляет волосы за ухо. И только когда почти белые, с игольчатым зрачком глаза Отца вспыхивают, все понимают, что, возможно, Джерард действительно получит свои деньги. В окне автобуса я вижу Единую Святыню, и он незаметно кивает мне, и его злые глаза смеются. Возможно, только сейчас они поняли, что действительно не шутили. Джерард умничка. Джерард молодец. А) Пиф-паф. Это громко и оглушительно больно. Б) Наличные рвутся, и гнутся, и хрустят. В) И посеревшие страницы. Святой Отец Доминик отводит взгляд и фокусирует его на мне. Джерард скашивает глаза, его челюсти перемалывают жвачку. - Кто-то кроме вас остался? – острый взгляд Отца Доминика дергается, он продолжает коситься на Джерарда. Я вижу его в детективном фильме, иссушенным высоким криминалистом. Я вижу, как он пьет стакан за стаканом, но сейчас он стоит, и колоратка врезается, оставляя красную полоску, в дергающийся кадык. - Нет. – Джерард отвечает за меня, потирая ладонью свою шею. Автобусы трогаются с места, когда Отец Доминик кивает в окно водителю, и мы остаемся на месте вместе с холодной пылью. - Мистер Беккер попросил подвезти оставшихся, и – он переводит взгляд с меня на Джерарда – я рад, что вас осталось немного. Джерард приподнимает брови и усмехается, приподняв подбородок. Инфекция. Святой Отец разворачивается по направлению к машине, и, наблюдая за ним ещё несколько секунд, Джерард дергается и хватает меня за плечи, сдавленно шепча: - Ты должен мне помочь, помнишь? – его мертвые кислотные глаза. Он протягивает руку, и пальцы ложатся, льдом поглаживают ухо и скулу. Те, которые не запеченные. - Пожалуйста. – пока слюна во рту превращается в щелок, сжигая язык я отвечаю – хорошо. Возлюби ближнего своего и возненавидь в ответ целый мир.